Экскурс в историю
Ирина ПОДОЙНИЦЫНА
Алданские истории:
Повесть о золоте, лагерях, притонах и цветах на снегу
Если сесть на пассажирский поезд в Нижнем Бестяхе и отправиться в Алдан, сразу после новогодних праздников, уверяю вас, что ехать будет весело. И небольшое путешествие на юг Якутии может превратиться в приключение. Приключение начинается уже с того, что на железнодорожном вокзале в Нижнем Бестяхе вы увидите огромное электрическое табло, на котором красным цветом, внушительными буквами будут написаны маршруты поездов, отправляющихся с вокзала. И там значилось следующее, по крайней мере, 3 января 2025 года: Нижний Бестях – Тында; Нижний Бестях – Иркутск; Нижний Бестях — Благовещенск; Нижний Бестях – Владивосток.
«Ух, ты, как много поездов теперь идет! – мечтательно подумала я про себя. – Нижний Бестях – просто «транспортный хаб». А мне-то как добраться до Алдана?». Когда поезд прибыл на первый путь, объявили посадку до Тынды. Я не знала, ехать мне или нет. И от волнения забежала в стильный бар с синими диванчиками, что построили на первом этаже вокзала. В нем уже почти никого не было, только один молодой саха спокойно пил кофе. Я спросила у него.
– Да что вы так переживаете? – приветливо ответил молодой человек. – Это же все один поезд. И все, кто есть сейчас на вокзале, поедут на нем. Идите в свой вагон, не торопитесь, – посоветовал он.
– А вам можно верить? – все-таки не унималась я.
– Можно, – ответил парень. – Я машинист этого поезда.
В поезде ехала веселая активная молодежь – в модных спортивных костюмах, со своими лыжами. Они мечтали пройтись по хорошо укатанной лыжне на горнолыжных трассах комплекса Олимпийского резерва в Алдане. Направлялись люди в Благовещенск, чтоб перебраться оттуда всего за несколько минут до Хэйхэ, в Китай. Торопились во Владивосток, чтоб пройтись у кромки воды Тихого океана, увидеть и даже потрогать его серо-стальные зимние воды.
Я сидела в своем купе и размышляла о том, как много дала железная дорога для отдыха якутян, для развития туризма. На столике уютно позвякивали стаканы в подстаканниках с фирменной надписью «Железные дороги Якутии 1995». В соседнем вагоне-ресторане пили шампанское, маленькими компаниями и разглядывали предложения недорогого меню. И можно было сказать, что признаки железнодорожной цивилизации были на лицо и с небольшой натяжкой представить, что поезда в этих краях ходят-бегают уже давным-давно, кроме одного «но». Это если не смотреть в окно поезда. Потому что если посмотришь, то увидишь бескрайние снежные поля, тайгу до горизонта, высокие деревья. Ни одного населенного пункта – настоящий стылый, дикий Север. И только одну станцию мы проезжали от Нижнего Бестяха до Алдана – Кюргелях, на ней постояли несколько минут. Ну, это не считая Томмота и Нижнего Куранаха, потому что это уже почти Алдан.
Город Алдан сразу поразил меня огромным количеством снега, сугробов, лохматых снежных папах на памятниках, крышах и на ветвях деревьев. Такое ощущение, что весь снег, который должен был по плану выпасть на якутские города и веси, решил накрыть собой Алдан. Это создавало ощущение уюта и провинциальности одновременно. Забегая вперед, отмечу, что вечером и ночью с высоты сопок я увидела город в бриллиантах огней, случайным образом разбросанных повсюду по улицам, и Алдан предстал передо мной уже далеко не провинциальным, а, напротив, очень даже нарядным городом. Но вернемся в первый день путешествий – снег лежал повсюду, даже на рогах оленя на памятнике первооткрывателям золота Алдана. Этот «рогатый» монумент – отправная точка нашего экскурса в историю Алдана.
Итак, в центре Алдана стоит памятник первопроходцам – якуту Михаилу Тарабукину и прибалту, латышу Вольдемару Бертину, которые вместе открыли золото на ручье Незаметный, с чего собственно начались и пресловутая золотая лихорадка, и развитие золотой промышленности Якутии. Красивая история – саха и прибалт нашли золото вместе, тихо и «незаметно», сразу стали знамениты и уважаемы, и жизнь их сложилась соответственно тоже удачно. Но все было совсем не так или не совсем так. С самого начала основания Алдана все, что крутилось вокруг его имени, было мутноватым, запутанным и если можно так выразиться, неправильным. Каких только историй здесь ни произошло! И полукриминальный флер тянулся за этим городом всегда. Тут почти в каждой семье кто-нибудь сидел в исправительно-трудовом лагере или тюрьме, был репрессирован, кто-нибудь был связан с добычей золота, кто-нибудь работал в НКВД. Маленький заснеженный городок – при первом рассмотрении, а на самом деле внутри – вулкан страстей.
Но все по порядку. Начнем с ответа на вопрос, кто все-таки открыл золото в этих краях, кто запустил маховик крутых изменений в Алдане? И хотя было это почти сто лет тому назад, отголоски тех событий до сих пор будоражат. Время от времени кому-то хочется развязать туго закрученный исторический узел под названием «Тарабукин-Бертин-Флусов».
Сотрудники Алданского историко-краеведческого музея рассказали мне, что золото Алдана на самом деле открыл крестьянский сын, вольный старатель Степан Игнатьевич Флусов. Так донесла народная молва, но и документально все это можно доказать и аргументировать. Флусов прибыл в Якутию на средства золотопромышленника Ивана Опарина, с берегов Зеи. Официально был признан первооткрывателем золота и даже получил знак «Стахановец золотоплатиновой промышленности», но позже был лишен всех своих статусов и привилегий, в одночасье и остался фактически ни с чем. Почему? Непростая история. Впрочем, все зависит от того, как не нее посмотреть. Дети и внуки Флусова всю жизнь прожили в Алдане, прославили его своим трудом – так, младший сын Флусова Вениамин стал первым летчиком Алдана, был награждён за боевые операции орденами и медалями. Но вспоминать историю золотой лихорадки на «якутском Клондайке» Флусовы-младшие не слишком любят, до сих пор осталось послевкусие несправедливости по отношению к их ближайшему родственнику.
А теперь о документах, подтверждающих исторические байки. О вольном старателе Степане Флусове возвестила миру писательница Антонина Зейтэ, больше известная как Антонина Коптяева. В ее книге «Были Алдана» немало рассказывается о фартовом золотоискателе. Фарт был девизом жизни Флусова, и в принципе он его не подводил, но в тоже время иногда играл с ним в прятки. Флусов до Якутии работал на многих амурских приисках – Миллионный, Анненский, Лебединый и др. С 1915-го г. стал трудиться на Ивана Опарина, зейского золотопромышленника, последний любил выведывать у тунгусов про тропы в тайге и про ручьи, в которых якобы сверкает золото. В ноябре 1917-го г. Степан Игнатьевич Флусов с подельниками, то есть со своей бригадой обнаружили первое золото под Алданом на прииске Усмун. Известно, что Флусов написал: «По обнаружении золота я производил застолбление золотоносных площадей на Усмуне за Опариным. Таким образом, первое открытие золота падает на мою бригаду, и в частности, на меня». Далее Флусов честно сообщает о том, что после его разведочных работ о наличии золота в Алдане стало известно всем, ну, или многим – и туда стали направляться старательские артели. Об этих фактах писала Коптяева, сохранилось и Заявление С.И. Флусова от 27 сентября 1938-го года, оставшееся в архивах ОАО АК «Алданзолото».
И.Е. Шатров, главный геолог геологоразведочной службы «Якутзолото» подчеркнул, что опробование золота на речке Томмот, в районе участка Усмун доказало его промышленное содержание. И так возник новый Томмотский золотоносный район, впоследствии переименованный в Алданский. Флусов с сыном трудился в этих местах и в 1921-ом году, по направлению Зейского горного управления. За летний период 1921-го года артель добыла 16 фунтов золота. Экспедиция, которая последовала за Флусовым на добычу золота в эти же места, была жестоко перебита бандитами. Вот почему мы и считаем, что Степану Флусову поначалу крупно везло.
Но обстоятельства быстро менялись. В Якутске возникла идея созвать первую якутскую трудовую артель во главе с В.П. Бертиным и отправить ее на поиск золота на Томмот и Орто-Салу. В 1923 году новая артель отправилась из Якутска в путь. Это было государственное задание, ведь пополнение золотого запаса для страны после гражданской войны имело огромное значение. Молодая Россия не имела своей машиностроительной базы, не могла обеспечить народное хозяйство отечественным оборудованием, многое приходилось закупать за границей, и только за золото.
Ведя опробование по р. Орто-Сала, поднявшись по её правому притоку, члены артели Вольдемара Бертина встретили Михаила Тарабукина, который мыл золото со своей артелью на переносной «американке». Вместе они обнаружили богатое месторождение благородного металла на ручье Незаметный. Слава об этом быстро разлетелась по всему белу свету. Тарабукин и Бертин стали знамениты на волне свершившейся революции. Это была первая якутская трудовая артель – новое отношение к труду, торжество молодой республики Советов…
Справедливости ради стоит сказать, что и Тарабукина, и Бертина привела на Незаметный сама судьба. Они были далеко не новичками в геологоразведке, оба уже хлебнули лиха к моменту своей судьбоносной встречи. Тарабукин начинал с Бодайбинских приисков, когда ему было всего за двадцать. Он сколотил артель из эвенков и якутов, и они вместе старались в долинах рек Якокут, Большой Куранах, на ключах Глубокий, Тамарак. Потом отправился в вершину ключа Незаметный. Первое время золотоносные пески добывали с небольшой глубины. У Тарабукина была природная интуиция, нюх, он почувствовал «запах» большого золота – и оно пошло! Одна только была закавыка – Тарабукин со своей артелью работал почти хищническим путем, без всякого разрешения. Не всем это понравилось, но все равно дирекция «Якутзолото» признала М.П. Тарабукина в 20-ых годах ХХ века первооткрывателем ключа Незаметный.
Что касается Вольдемара Бертина, то его жизнь была не менее бурной и захватывающей. Чего только не вместила в себя фортуна Бертина, похожая на приключенческий роман?! Родился Вольдемар в далекой Курляндии (Латвия) в семье рабочего. В 1905-ом г. участвовал в забастовке рабочих депо «Тайга» Томской железной дороги, где работал слесарем. На прииск попал, примерно, как и Тарабукин, в 1908-ом году, только он старался в Охотске. Но потом энергичного, дерзновенного Вольдемара снова увлекла революция. Принимал участие в установлении Советской власти в Москве, в 1917-ом г. Потом участвовал в подавлении контрреволюции на Дальнем Востоке и в Якутии. Атаман Колмыков посадил смелого латыша в походную тюрьму, но тот умудрился сбежать в Якутск. В 1922–1923 гг. Вольдемар Петрович Бертин был членом Президиума Якутского ОК РКП (б). В апреле 1923-го г. прибалт возглавил трудовую артель, как опытный руководитель-коммунист и 6 апреля двинул на Алдан за золотом. В отличие от Тарабукина Вольдемар Петрович «охотился» за золотом совершенно легально. После весьма успешного похода на Незаметный Бертина назначили зам. управляющего трестом «Якутзолото», затем – политическим комиссаром треста. Работал он также управляющим трестом «Алданзолото», участка «Тырканда», о котором я еще напишу ниже. Почти всю жизнь Бертин руководит разными приисками, золотыми фабриками, экспедициями, золоторазведкой – блестящая карьера, вся жизнь наверху… Но первопроходцем Бертина признали только в пятидесятых годах прошлого века.
А кстати где они все-таки встретились, два удачливых охотника за золотым тельцом, где и когда? Тут тоже не понятно. Вроде они вышли друг на друга на ручье Орто-Сала 19 июня 1923-го г., а потом договорились и вместе двинули на ручей Незаметный. Или – Михаил Прокопьевич с товарищами уже намыл немного золотишка на Незаметном (он вроде старался там с мая-месяца) и тут явился с красной артелью Вольдемар Петрович и они стали работать вместе. Учтем, что Вольдемара послали на поиски золота партия и правительство республики, он был на особом положении. Или Вольдемар все-таки немного опоздал… Разные источники предлагают разные версии. Но в любом случае в итоге две артели стали трудиться вместе и открыли выдающееся и богатейшее месторождение, чего другим сделать не удавалось.
Страсти вокруг открытия золота долгие годы никак не могли утихнуть. Копья ломались не на шутку. Так, геологи В.Н. Зверев, И.Е. Шатров и другие писали в 1926-ом году, что да, новый золотоносный район в бассейне Алдана, расположенный в 50–60 километрах к югу от того крупного поворота, который Алдан образует от впадения Тимптона, – конечно, большой и богатый, и привлекает всеобщее внимание. Но ведь вначале золото было открыто в верхнем течении речки Томмот, впадающей в речку Б. Нимныр – правый приток Алдана, в 1917-ом году поисковой партией благовещенского золотопромышленника Опарина. Признал Флусова и начальник «Главзолото» А.П. Серебровский, назначил ему как первооткрывателю денежное пособие. Но слава – дама очень капризная, она вдруг отвернулась от Флусова и стала флиртовать совсем с другими…
В 1937-ом году управляющий трестом «Якутзолото» Самсонов и начальник спецотдела треста «Якутзолото» Наумкин написали письмо председателю областного комитета работников ДЗиП т. Кочанову, в котором заявили, что «Флусов С.И. не является первооткрывателем Алдана, а был агентом – доверенным лицом золотопромышленника Опарина, в пользу которого производил снабжение золотоносных площадей, по готовым разведочным данным». Это, во-первых. А, во-вторых, «награждение Флусова значком «Стахановец золотоплатиновой промышленности», а также выплата денежного пособия за счёт треста «ЯЗ» в сумме 250 рублей, Флусовым заслужены не были». Одним словом, одного из первых старателей и приискателей, отца восьмерых детей, около 40 лет прожившего в тайге и проработавшего в разных артелях, в нелегких условиях решили всего лишить и ловким росчерком пера «переквалифицировали» в «агента» отжившего капитализма.
Держу в руках такие документы: дело №9 спецотдела треста «Якзолото» за 1938-ом г. по С.И. Флусову; копию Заявления значкиста, первооткрывателя Алдана С.И. Флусова на имя т. Прокопьева от 28.09.1938 г., в котором Степан Игнатьевич описывает открытие им золота на Усмуне; приказ по Всесоюзному Государственному Золотопромышленному тресту «Якутзолото» от 21 марта 1940-го г. о создании комиссии по заявлению С.И. Флусова; выписку о «неверном» награждении Флусова С.И. значком стахановца и «неверном» получении им пособия, от 03.12.1938 г.; документ о том, что Флусов С.И. присвоил все себе сам незаконным путем, в данном документе говорится также о том, что Флусов открыл зимовье «для личной наживы», «является спекулянтом» и др. Документов много, все они подлинные – проверено. И все они ставили целью уничтожить «агента» врага трудового народа и превознести «красных» артельщиков. Но репрессии не сломили ни Степана Игнатьевича Флусова, ни его детей, они не уехали из Алдана, так как были привязаны к этим местам – эти люди продолжали творить добро. И добрая слава о них дожила до наших дней.
В историко-краеведческом музее я познакомилась с сотрудником музея Натальей Чигириновой, которая рассказала мне о двух своих дедах – один из них был китайцем, другой – саха. Так мы подняли китайскую тему, которая в «золотую лихорадку» была весьма актуальна для Алдана. Популярна ли эта тема сейчас – это совсем другой вопрос, о котором я тоже скажу позже.
Китайский дед Натальи Чигириновой по имени Сю Хай пришел пешком из Харбина в Благовещенск, а из Благовещенска снова пешком добрался до Алдана – в поисках все того же фарта, счастья и золота. Три этих понятия были весьма популярны в Алдане 30-ых–40-ых годов ХХ века, да и позже – тоже, у всех крутились на устах. Три этих слова можно было вышить красными заглавными буквами на воображаемом флаге золотоискателей Алдана. Сю Хай пешком ходил и на шахту в Нижне-Сталинск (сейчас это поселок Ленинский), что находился в 7-8 километрах от Алдана. Дед просыпался в 5 утра, готовил суп, национальные китайские пельмени, сам завтракал, оставлял еду семье и направлялся на работу – и в стужу, и в пургу, и в зной. Был невероятно трудолюбив.
Дедушка Натальи и ее бабушка Антонина Яковлевна встретились в 1947-ом году. Ему было 60 лет, ей – 29. На руках у молодой женщины был ребенок, с которым она приехала в Якутию из Воронежа. Она была еще совсем молода, а он уже с лихвой вкусил жизнь, и многое прошел – и в прямом, и в переносном смысле этого слова. Что их могло привлечь друг к другу? Сначала Наталья сказала мне, что это была «не то чтобы любовь, а просто выживание» – проще было решать проблемы вдвоем в суровом краю. Но потом Наталья саму себя и поправила, добавив, что когда дедушка ушел из жизни, его еще молодая супруга горевала по нему и так и не вышла замуж. Значит, это все-таки была судьба. Значит, ее молодость и его опытность удачно дополнили друг друга. У них было четверо детей.
Интернациональная русско-китайская семья проживала в п. ЯЦИК, что расшифровывалось как Якутский Центральный Исполнительный Комитет. Жили в небольшом деревянном доме на два хозяина. Дед хорошо готовил, выращивал табак, репку, мак. Любил курить табак. Когда у него появлялись хорошие деньги, занимал в долг таким же, как и он, небогатым людям, приехавшим откуда-нибудь в Алдан «на золото». В семье был строгим, справедливым.
– Мой китайский дед не был идеалом, – откровенно рассказала Наталья. – Не сразу, но потом моя бабушка узнала, что у деда в Благовещенске была семья, два сына. Но он с ними не общался, прикипел душой к Алдану и не хотел уезжать отсюда. Он был счастлив в новой семье, с Антониной Яковлевной. Дед работал официально на шахте в Нижне-Сталинске. Но в кладовке у него лежали кайло, лоток, промывочная сетка. Сю Хай время от времени промышлял тем, что добывал золото частным подрядом, знал хорошие места. Но и меру в этом деле дед тоже имел, посему ни в каких лагерях не сидел, не привлекался.
– А как вообще китайцам жилось в Алдане в те годы? В самый всплеск миграций, громких открытий золота? – спросила я Наталью.
– Китайцев здесь, в Алдане, было много – целые улицы, целые кварталы. Любили приходить пешком, видимо, чтоб их не поймала полиция. Многих здесь арестовывали, сажали в тюрьмы, относились к жителям Поднебесной без особого доверия, но это первое время, а потом увидели, что китайцы очень трудолюбивы и поменяли свое отношение, – рассказала Наталья Петровна. – Дед мой китайский прожил долгую жизнь, до 85 лет и умер в почете и уважении. И вот по поводу золота. Сказки это все, что золото – счастье. Каких только баек про Алдан не сказывали! Мол, приедешь в Алдан, немного поднимешь мох лопатой, а там – золото! Засунешь руку в ручей, поднимешь камни – а там золото! Все это байки для легковерных, добыча золота – сложное дело. И многие старатели, даже добыв немало желтого металла, оставались несчастливы по жизни.
Слушая Наталью Петровну, я призадумалась. А, действительно, были ли счастливы старатели, эти свободные рисковые мужики, не боявшиеся ни тайги, ни лишений? Были ли они богаты? Никто вроде никогда не проводил такого исследования. И я бы подумала об этом, может быть, еще более детально, но Наталья стала рассказывать мне уже про другого деда, саха, жизнь которого была не менее интересной и также ярко отражала в себе все плюсы и минусы своей эпохи.
Якутский дедушка моей визави Давид Михайлович Согдоев был убежденным коммунистом, работал в НКВД, в одной из тюрем Алдана. В системе НКВД Давид Михайлович прослужил с 1939 по 1975 год, у него была одна запись в трудовой книжке. По мнению Натальи Петровны, в Алдане без сильных отрядов НКВД жить было бы совершенно невозможно, ведь здесь скрывалась публика пестрая и необычная – и власовцы, и бандеровцы, и хунхузы… Давид Михайлович был награжден Орденом Красной Звезды, который до сих пор хранится как реликвия в семье Чигириновых. Я уточнила: за что орден? Ведь дед был простым надсмотрщиком. Оказывается, Согдоев участвовал в поимке одной из банд, которая в сороковых годах ХХ века грабила геологов, нападала на приисковиков. Давид Михайлович проявил настоящий героизм в обезвреживании преступников.
Незаметный и Алдан в середине 20-ых годов ХХ века, когда в него хлынули неуправляемые потоки людей со всего света за легкой добычей, представлял из себя настоящую бандитскую столицу. Об этом, в частности, писал Иван Васильевич Сущенко, один из ветеранов золотой промышленности ЯАССР в своей книге «Утро золотого Алдана». Сущенко сообщает: сотнями двинулись через Амур китайцы и через уссурийскую тайгу – корейцы. Тем более, что ни Советской власти, ни охраны на Алдане не было, лишь около двух десятков милиционеров, которые не могли справиться с этой задачей.
Только в 1924-ом году из Якутска в Незаметный прибыл дивизион войск ОГПУ. Была проведена большая работа органами и выявлено немало уголовного элемента, скрывающихся белогвардейцев из банд Пепеляева и Семенова и др. Корейцы и китайцы почти все были без паспортов, было много засланных шпионов. Увы, не все добытое золото поступало в казну государства, ОГПУ сделало немало, чтобы приостановить утечку золота за границу. Борьба за золото стала борьбой за приумножение силы и могущества советского государства.
Дед Натальи Чигириновой Согдоев всю жизнь проходил в военной форме, даже дома – так верил в нужность своего дела: наводить порядок в Алдане. Давид Михайлович хорошо играл на гармошке, считался умелым охотником – сохранились его фото и с медведями, и с утками. Был случай, когда он спас человека, потерявшегося в лесу и блуждавшего там несколько дней. Давид Михайлович хорошо рисовал животных, умел качественно выделывать шкурки соболя, у него было специальное приспособление — кожемялка, которую смастерил сам, отменно подшивал валенки, много плотничал. По крови он был для Натальи и ее брата не родной, но воспитывал внуков как своих, баловал их.
В 30-ые – 40-ые годы ХХ века Алдан манил китайцев как настоящий Клондайк, как город, в котором можно было обуздать непокорную удачу. В китайском квартале Алдана до сих пор проживают потомки тех первых смелых переселенцев, которые не побоялись перебраться в Россию, в незнакомый край – и щедрый, и опасный одновременно. Я познакомилась с Верой Тыхеевой, живет она в Алдане, а трудится в «Саха Голд Майнинг» в Верхнем Куранахе – дедушка у нее тоже был китайцем. И вот какую сагу она мне рассказала.
Дед ее родился в очень бедной семье в Китае, у мамы с папой было трое сыновей и одна дочка. Семья была настолько бедной, что в ней происходили страшные истории. Отец ее деда, Ван Дина специально не вернулся домой с базара, чтобы одним ртом в семье было меньше. Мать деда, прабабушка Веры, бросилась под поезд – конечно, тоже от безысходности. Дети стали просить подаяние, семья продала дом. Но, кажется, и это не помогало спастись в голодные времена – вся семья голодала, будущего не было. Тогда решили девочку продать на американский корабль. Три брата позже очень жалели об этом малодушном поступке, долго искали сестру по всему свету, но так и не смогли найти. Три брата решили переехать в Россию, они рассматривали это как единственный шанс остаться в живых.
Братья переправились в Россию и каким-то чудом нашли на берегу документы уехавших, а, возможно, и сбежавших китайцев. Они решили, что взять эти документы для них выгодно, хотя, согласно новому статусу, они теперь уже не будут считаться кровными родственниками. Таким образом, дед Веры теперь стал именоваться Лин-Цзинь-У, его родной брат – Сун-Юн-Кун. До Алдана три брата дошли пешком, но третьему родственнику Алдан не понравился, и он быстро вернулся обратно, в Китай. А двое других остались жить в Якутии, задержались на Крайнем Севере на всю жизнь и ни разу не пожалели об этом.
Дедушка Веры Лин-Цзинь-У стал трудиться на приисках, дом большой построил, теплицу, огород большой содержал, лук, овощи, китайскую капусту, редиску выращивал, продавал овощи на рынке. Торговля овощами, да и не только овощами, а вообще торговля в Алдане при китайцах процветала. Многие старожилы Алдана помнят, как хорош был китайский рынок, как успешно он работал и до войны, в 30-ые-40-ые годы и после ВОВ. Дед вместе со своей русской супругой, бабушкой Веры вырастили, подняли на ноги восьмерых детей. Привычки у деда были, как и у всех его бывших соотечественников, – мак выращивал, опиум делал. Вера даже ножичек деда помнит, которым он срезал цветы и помнит, как он утверждал, что опиум – это лекарство.
– А сейчас, – спрашиваю я Веру, – сейчас есть массовый приток китайцев в Алдан? Сегодня они рвутся, как раньше, мыть золото? А, может быть, они хотят восстановить традиции тех первых переселенцев с Поднебесной, которые внесли немалый вклад в становление Алдана?
– Да нет, что вы, времена изменились, – с уверенностью отвечает Вера, – теперь это всего лишь история, скорее даже эхо истории. Внуки и правнуки китайцев, конечно, остались в Алдане, их немало, вот и я в том числе. Мы бережно храним память о наших родственниках. Туристы с Китая приезжают. У нас в компании «Саха Голд Майнинг» китайцы недавно возвели одну драгу. Но нет никакой массовой миграции, и вряд ли китайцы сейчас оказывают влияние на жизнь Алдана в целом…
В редакции старейшей газеты Якутии «Алданский рабочий» я задала главному редактору Ольге Михайловне Горбачевой тот же вопрос про миграции китайцев, и Ольга Михайловна с той же уверенностью в голосе заявила, что китайцы давно уже не рассматривают Алдан как место для ПМЖ.
А когда-то они жили здесь, в краю сугробов на полную катушку: здесь и притоны опиумные были, о чем сами китайцы вспоминать не стесняются; и золото они копали не только для государства, но и на личные нужды, для продажи; и жен могли по нескольку иметь – одна в России, одна – дома; и бодрые возгласы «дёсево – дёсево» разносились с разных мест Алдана, потому что китайцы вели активную торговлю. В редакции как-то даже провели акцию – решили взять интервью у потомков первых переселенцев с далекой азиатской страны, и столько уникальных историй услышали-написали, что Алдан предстал в этих рассказах уже не как Клондайк, а как какой-то полукриминальный полу-азиатский мегаполис, только прячущийся глубоко в тайге, как захватывающий сериал под названием «Шальное золото».
В доме председателя Совета ветеранов войны, тыла и труда Алданского района Галины Ивановны Красноусовой мне показали внушительных размеров книгу под названием «Шанхай» – интересно, что она издана на двух языках – на русском и на китайском, состоит из рассказов о потрясающих судьбах китайцев в России. И хорошо, что молодое поколение в Китае тоже имеет возможность прочесть ее.
А теперь о третьей теме моей путевой повести – об исправительно-трудовых лагерях, которых вокруг Алдана было одиннадцать. Вряд ли в этой повести удастся разрубить все гордиевы узлы и окончательно разобраться в исторических непонятностях, но можно наметить хотя бы общие тенденции.
Перекинем мостик в сентябрь 2024-го года. Тогда я впервые прикоснулась к теме ГУЛАГа, это был мой осенний приезд в Алдан, и я отправилась тогда посмотреть на лагерь в Васильевке. На календаре значилось 15 сентября 2024 года. Над городом плыла небольшая дымка, видимо, после ночного дождя и плюс еще с утра выпал снег. Я пила кофе на балконе в гостинице, на лыжной базе, и передо мной простирался низкорослый город, поднимающийся террасами вверх на невысокие сопки. Алдан был красив, как красивы бывают все горные города, если на них смотреть сверху. И мы с коллегами спорили: ехать – не ехать в Васильевку, уж больно капризной и неустойчивой была погода. Не известно, что настигнет нас в пути: дождь, снег, метель, а, может, совсем плохая видимость?
Плюс на нас давила одна тяжелая история: совсем недавно, буквально за неделю до нашего приезда в этих местах произошла большая авария. Под Васильевкой, недалеко от православного Креста (по крайней мере, так писал «Якутск Вечерний») автобус с людьми сошел с трассы, перевернулся, были пострадавшие и жертвы. В «Я.В.» написали: Васильевка – проклятое место. Уже не первый раз здесь случаются трагедии. Мол, это все потому, что в середине 50-ых годов прошлого века, когда Васильевку надумали закрывать, всех оставшихся в живых заключенных, всех гражданских, работавших в лагере согнали в шахту и взорвали, потому что не знали, куда подевать такое количество людей. К тому же, на этих несчастных и сидельцах, и гражданских стояло клеймо, точнее стигма принадлежности к исправительно-трудовому лагерю (а в народе ИТЛ называли ГУЛАГом) – их бы не приняли в обществе, они были бы изгоями. И вот теперь неупокоенные души якобы мстили…
Но мы все же решили проверить все сами, не полагаясь на байки и досужие домыслы. Сели – и поехали. Шофер Евгений заявил, что бояться нечего, на дворе «обычная осенняя хандра». И это все потому, что в Алдане не бывает бабьего лета, после жаркой погоды сразу налетают дожди и снега, даже закручивают снежные вихри. Ехали мы так. Сначала по хорошему ровному асфальту, по трассе Алдан – Большой Невер. Светило солнце. Желтые листья отливали золотом, лес почти весь переоделся в осенний наряд. Вид на дорогу был четкий. И было даже удивительно, почему здесь так часто происходят дорожно-транспортные происшествия.
Но потом машина резко въехала в пелену тумана. Зыбко, мглисто и неуютно стало вокруг. «Через 15 минут все рассеется», – пообещал шофер. И вправду через несколько минут, когда мы стали спускаться вниз, от тумана не осталось и следа. Стали видны заснеженные сопки, багряные кусты по бокам дороги, и иногда – «сложные инсталляции»: камни, мохнатая трава, и из-под них – много снега, хотя это была середина сентября. Попадались балки мокрых полусгнивших листьев. На речке Малая Юктэ несколько мужчин ловили хариусов. И потом – снова наплывал туман. Хорошо только то, что не было сильного дождя.
Примерно через час мы доехали до Васильевки, исправительно-трудового лагеря сталинских времен, в котором в 50-ых годах ХХ века добывали уран, или моноцит и проживало 5 тысяч человек. Объект Васильевка входил в состав 11 управления МВД СССР, почтовый ящик 261. На горном участке Васильевка начальником был Татур, который впоследствии работал директором рудника «Тимптон» комбината «Алданслюда». Нам было интересно, прежде всего, что осталось от того загадочного поселения, о котором много говорили и плохого, и хорошего. Что-нибудь напоминает те далекие времена? «Вот здесь была Васильевка», – сказал нам шофер-гид и указал на заснеженное голое поле, на котором мы увидели высокий черный крест вдалеке и новую часовенку из проволоки, украшенную православными крестами, прямо у дороги.
Я давно слышала от самых разных людей про небольшую церквушки из проволоки. И давно размышляла на тему, что ничего и не было в жизни заключенных кроме проволоки, она отгораживала их от остального мира, несчастливую однообразную жизнь – от счастливой яркой. «И их крест тоже должен быть из проволоки, это, наверное, правильно» – думала я. У одного автора я прочла, что на месте Васильевки «близ леса сияет позолотою часовня». Скорее всего, тот, кто написал эту строчку, до бывшей Васильевки не добрался. Или это просто штамп: если часовня, то непременно – позолота. Так и есть в принципе. Но Васильевка составляет исключение, ни золота, ни позолоты – одна проволока, символ неволи и искупления грехов.
Мы зашли внутрь пустой, продуваемой ветрами и снегопадами часовни (наверное, это тоже был символ – пустоты и незащищенности жизни) и прочли на табличке следующее: «В память всех умученных в лагере Васильевка. 1949–1954 гг.». Освятил эту часовню знаменитый в Якутии священник – Зосима, это было в 2009 году.
– Я приехал в Алдан в начале 90-х годов ХХ века, – сказал шофер Евгений. – Тот темный дальний крест уже стоял. Я сюда несколько раз приезжал, и всегда этот крест крепко и основательно стоял в поле, ничего с ним не случалось.
Я решила дойти до того мрачного и тяжелого креста и двинулась к нему по снегу и траве, проваливаясь, и в глубине души переживая провалиться в какое-нибудь болото окончательно. Неожиданно ко мне подбежали сзади мои коллеги-мужчины, с которыми я прибыла в Васильевку и буквально засунули меня в автомобиль.
– Что случилось-то? – была удивлена я не на шутку.
Но мужчины сосредоточенно молчали. И только когда мы отъехали подальше от этого гиблого места, мои спутники сообщили мне, что увидели свежие медвежьи следы.
На обратном пути в Алдан, справа от дороги, далеко в поле мы увидели полуразрушенное коричневое здание, оставшееся потомкам от Васильевки. Одни говорят, что это было административное здание лагеря, другие с такой же горячностью настаивают на том, что это было здание фабрики. Есть прекрасные фотографии, которые мне преподнесла местная поэтесса Анна Зимняя. На них – трехэтажное разрушенное здание утопает в жухлой заснеженной траве, и здание почти погибло, и трава. Ни то, ни другое никому не нужно – запустение, забвение, пустота. А есть другое фото: сквозь дыру в красной кирпичной стене не то фабрики, не то администрации видна развесистая зеленая сосна, это, видимо, на тему «жизнь продолжается».
На обратном пути мы стали спорить, живут ли сейчас в Алдане и Алданском районе дети и внуки тех, кто сидел или работал в Васильевке. «Но если всех взорвали, тогда нет ни одного человека, кто бы помнил лагерь», – стал утверждать один из членов нашего коллектива. «Нет, нет, кто-то в Алдане все-таки живет, вот чувствую это интуитивно, просто не проявляет себя», – заявил другой человек из тех, кто ехал в нашей машине.
Это был мрачноватый осенний разговор под неумолкающий дождь и под печальный джаз, доносящийся с радио. Скорее хотелось вернуться в теплый Алдан и выпить где-нибудь кофе. Настроение у всех упало до нуля, а у меня – вообще ушло в минус. Я думала: «В Алдане уже не будет бабьего лета, и его здесь вообще не бывает. И как же можно жить без бабьего лета? Снег уже покрыл землю, медведи бродят по окрестности… Холодом и тоской веет от этих мест…». А если еще подумать о том, сколько здесь было загублено жизней, то становилось еще невыносимей. Ни одна обнадеживающая мысль не приходила в голову.
Мы выпили кофе в славном кафе «Круассан». Будете в Алдане – непременно посетите его. Но лучше зайдите в ШефБургер, где вас обслужит официант-робот. После чашечки хорошего эспрессо стало намного легче, и пришла мысль – обратиться через соцсети к жителям Алдана с просьбой рассказать что-нибудь про Васильевский исправительно-трудовой лагерь. Особенно были интересны те алданцы, чьи судьбы так или иначе связаны с Васильевкой.
И уже через три дня я ехала брать первое интервью. Мы прибыли в большой уютный дом, сразу чувствовалось, что он дышит любовью и семейным благополучием. Со второго этажа по крутой лесенке к нам спустилась улыбчивая дама – Чабанная Галина Васильевна. Она пригласила нас на второй этаж своего дома, предложила выпить чаю и сразу сообщила, что она – «дитё Васильевского ГУЛАГа». Такое сообщение, конечно, било по нервам и очень хотелось услышать рассказ очевидца.
Рассказывала Галина Васильевна спокойно, рассудительно, и в словах ее не чувствовалось особого трагизма – напротив, рассказ был даже будничным.
– Я родилась в Васильевке в 1952 году, – сообщила она главную новость. – Пожила в поселении вместе с родителями всего два года и далее нас перевели в п. Канку. Сейчас такого поселка уже нет в Алданском районе. О Васильевке мне рассказывали мои родители, я была, конечно, слишком мала, чтоб что-нибудь осознавать. Моя мама Мария Михайловна была родом с Таганрога, она была замужем за Александром Васильевичем Бердниковым, у них рос сын. В Васильевский исправительно-трудовой лагерь ее сослали, как тогда говорили, «за колоски». Собирала в поле урожай и якобы что-то взяла себе. Люди так донесли, к тому же она была из бедной семьи, 17-ым ребенком по счету и поэтому, мол, вынуждена была так поступить. У мамы в лагере был друг, которого посадили за то, что он надел случайно не свою фуражку, а какого-то другого человека. Второго мужа, Чабанного Василия Ивановича мама встретила уже в лагере. Он был, что называется, «по другую сторону баррикады». Мама была заключенной, а папа – из вольнонаемных, работал в лагере на складе.
Галина Васильевна объяснила мне, что Васильевка была большим поселением, ведь все-таки здесь проживало пять тысяч человек, это был самый большой лагерь в Алданском районе, а, может даже, и в Якутии. По одну сторону дороги жили заключенные, по другую – обслуживающий персонал, свободные. Вольнонаемные – рабочие, ИТР, служащие – жили в двухэтажных деревянных домах, с центральным отоплением. Некоторые имели право свободно передвигаться по поселению. Занимались тем, что строили дороги, добывали моноцит (иногда говорили – слюду, чтоб скрыть истинное занятие заключенных, но на самом деле добывали и то, и другое).
Галина Васильевна даже назвала пару-тройку фамилий, которые знала совершенно четко, это тоже досталось ей в наследство от родителей. Директором лагеря работал Самуил Яковлевич Татур, назначенный на должность НКВД СССР. И вопреки расхожему мнению, о директоре лагеря она говорила положительно – как о хорошем, человечном человеке. Признаемся себе: о людях, занимающих подобные посты, принято всегда отзываться плохо, даже не вдаваясь в детали их сложной жизни. Я даже переспросила Галину Васильевну, действительно ли директора лагеря так уважали. И Чабанная ответила: «Татура любили, боясь его».
В лагере, как отметила Галина Васильевна, часто возникали забастовки, какие-то акции непослушания. Мужикам-сидельцам некуда было девать бушующую в них энергию. Как-то в лагере задумали бунт и побеги. Заключенные хотели сбросить Татура и отца Галины в котлован, в котором гасили известь. Но нашелся человек из заключенных, который предупредил и Татура, и Чабанного о готовящемся на них покушении. Директор лагеря принял меры – ничего не успело случиться.
Галина Васильевна помнила и имя замечательного фельдшера Оглоблиной Ольги Федоровны, она принимала роды у Марии Михайловны, когда та рожала сына Валерия и дочку Галину. Благодаря помощи хороших людей, жизнь в Васильевке не казалась такой уж жестокой, или, может быть, жестокой она была не у всех.
– А вот как сложилась ваша жизнь, Галина Васильевна? После того, как родители ваши ушли из жизни, после того, как закрылась Васильевка? Как вы выживали в новой другой обстановке? – задавала я вопросы, которые меня волновали. – Я поспорила со своими коллегами, они предположили, что «выходцев» с Васильевки в обществе делали изгоями, не принимали на работу, увольняли, не объясняя причин и др.?
– Да, полная чушь! – эмоционально воскликнула Галина Васильевна. – Я лично никогда своего «лагерного детства» не стеснялась. И никто меня не увольнял и никаких причин для этого не искал.
Галина Васильевна считает, что жизнь у нее сложилась весьма успешно. Сначала она окончила Канкунскую среднюю школу №12, 8 классов, потом – Медучилище в Алдане. 36 лет Галина Васильевна проработала в детском отделении местной больницы, старшей медсестрой. Вместе с мужем Валерием Николаевичем они вырастили трех дочерей, шестерых внуков и двух правнуков. Познакомилась я и с супругом Галины Васильевны, он сообщил мне, что по воскресеньям у них бывает баня, святое дело – приходят все, и внуки, и правнуки. И вообще они не представляют, как можно жить в каком-то другом городе, кроме Алдана. Только один человек из их большой семьи, внук уехал учиться в Благовещенск, но все хотят, чтоб он поскорее вернулся домой.
– Мама ваша много раз вспоминала Васильевку? – спросила я хозяйку теплого дома.
– Да нет, не часто. И совершенно точно, никогда в те места не ездила, – призналась Галина Васильевна. – Все-таки это было больно…
После посещения дома Чабанных я снова стала искать информацию о загадочной и засекреченной Васильевке. И вот, что я узнала об этом теперь уже легендарном месте. В 1937 году в Южной Якутии появилось множество лагерей и трудовых поселений. Формировалась лагерная система. Исправительно-трудовой лагерь №11, больше известный как Васильевка, находился недалеко от ручья Васильевка, который, к слову, мы проезжали, когда торопились посмотреть на часовню. В силу специфики своей деятельность – добыча урановой руды – вначале этот лагерь подчинялся НКВД СССР. В Васильевке была мощная электростанция, строили автомобильную дорогу (по которой мы тоже ехали), заключенные работали на лесоповале. В 1952-ом году лагерь был ликвидирован, сидельцы этапированы, кто-то был освобожден. В 1957-ом году поселок прекратил свое существование, последние жители покинули его, переехав в основном в близлежащие поселки под Алданом.
После того как люди покинули Васильевку, она постепенно стала хиреть, приходить в запустение. Погост, на котором были похоронены заключенные, сравнялся с землей, Пришли в полный упадок бараки, построенные вплотную друг к другу, остались только стены, почти разрушились шахты, расположенные вдалеке за лесной опушкой. Осталась кухня заключенных, валяются их вещи. Многие боятся туда ходить, ведь в лагере добывали моноцит. К слову, поэтому его и называли «концентрационным» – заключенные добывали радиоактивную руду вручную, без всяких средств защиты.
Еще через несколько дней я отправилась на другое интервью, на сей раз в Нижний Куранах, к другому «дитю ГУЛАГа». Галина Николаевна Козлова рассказывала мне про то, что по одну сторону дороги в Васильевке тесно друг к другу стояли бараки, по другую – электростанция, на которой работал ее отец. У них была большая семья – мама, папа и три дочери – Эля, Светлана и она, Галина. Она родилась в 1954-ом, а уехали они из лагеря одними из последних. Отец Николай Павлович Епифанов работал начальником подстанции, мама Нина Григорьевна трудилась на добыче флогопита (слюды), работала вместе с немками, выучила немецкий язык и научилась курить. Папе делала замечания и ругала его только на немецком, чтоб дети не понимали.
Также как и Галина Васильевна Чабанная, Галина Николаевна Козлова рассказала, что заключенные в Васильевке часто поднимали бунты – они подорвали подстанцию, бараки, дома простых жителей. Были у Галины Николаевны и весьма приятные воспоминания о своем детстве. К примеру, она хорошо помнит, что у них в Васильевке была коза Майка, которую они называли «курящей козой», потому что она ходила по лагерю и собирала за мужиками сигаретные бычки.
– От Васильевки осталось одно единственное фото: коза Майка и три девочки с флажками. Это замечательное ностальгическое фото, но его у меня, наверное, нет – оно, кажется, у сестры в Нерюнгри, – сообщила Галина Николаевна.
После Васильевки отец Гали возглавлял многие предприятия, к примеру, работал главным механиком автобазы в Нижнем Куранахе, семья много ездила по Алданскому району. Жизнь Галины Николаевны сложилась весьма успешно, и никто никогда не попрекал ее прошлым, связанным с Васильевкой. Козлова почти сорок лет проработала заместителем начальника ОТиЗ ОАО «Алданзолото», про становление золотодобывающей промышленности она знает все. Когда уходила на пенсию, ей вручили свидетельство «Ветеран труда ОАО «Алданзолото» ГРК. Золотой знак». Вырастила детей, приобрела друзей, всегда радовалась изменениям Нижнего Куранаха. Рассказывала мне, что в Нижнем Куранахе открыли Сквер любви, много детских площадок, арт-пространства.
Галина Николаевна также призналась, что брат отца, дядя Саша Епифанов, который хорошо помнил послевоенные времена в Алдане, возмущался, когда говорили, что «в лагерях сидели только невинные люди». В лагерях Алдана сидели и власовцы, и бандеровцы, и члены банд, и хунхузы и многие другие преступные элементы, некоторые были осуждены даже на 25 лет. Но были и те, кто попал в лагеря по предательским доносам. Дядя Саша был против, когда Васильевку рисовали только в черных красках. Он говорил о том, что историки, социологи, писатели должны постараться дать правильную оценку Васильевке, ее роли в развитии Алданского района и Якутии в целом.
Осенью, когда я уезжала из Алдана, меня переполняли противоречивые мысли. С одной стороны, Алдан – город трудовой славы, город-труженик, город, в котором сильна патриотическая составляющая, город с интересной судьбой. И с другой стороны, Алдан – город, в котором было немало темных сторон, «темных улиц» истории. Чего больше?
В 20-ых числах сентября, когда мы возвращались домой, снег уже лежал и в Нижнем Бестяхе, а когда теплоход плыл по Лене, вода была серой и холодной. Чувствовалось, что скоро начнутся ветра и шуга. А там и зима не за горами. Я вышла на палубу полюбоваться на острова в реке. И тут внезапно мне позвонил житель Нижнего Куранаха по имени Владимир – удивительно, как звонок прорвался через все эти воздушные потоки. Владимир сообщил, что у него есть уникальные архивные документы о людях, приехавших в Якутию не по своей воле, или проще говоря, это документы по сидельцам одного из Алданских исправительно-трудовых лагерей. Я спросила: «Как к вам попали эти документы?». И мой неожиданный собеседник доложил, что нашел документы…на поселковой свалке. Я была потрясена. И решила обязательно еще раз приехать в Алданский район, чтоб посмотреть на эту необычную находку.
Сильный ветер на теплоходе начал задувать в лицо. Природа как будто была возмущена тем, что услышала. Впрочем, я-то давно была в курсе подобных историй. Как-то мне рассказали, что в 80-ых годах ХХ века бойцы «Якутского комсомольца» строили АЯМ. И под Васильевкой, в лесу, в бараках обнаружили книгу в деревянной обложке. В ней были перечислены фамилии заключенных, кто за что сидел, когда и по какой причине умер и др. Все было написано аккуратным почерком. Рабочие обрадовались находке, подумав, что эти забытые странички истории будут кому-то полезны. Документы в деревянной обложке повезли в архив и по пути… они потерялись. Вообще у документов по исправительно-трудовым лагерям в Республике Саха (Якутия) своя – сложная и запутанная – судьба. Они постоянно сгорали, куда-то терялись – находились – и снова терялись. И вот, оказывается, их еще и выбрасывали на свалку. Впрочем, и такие истории я слышала, а музейщики могут рассказать еще больше подобных фактов. В краеведческом музее Витима я как-то увидела пожеванную, покрытую жирными пятнами Лоцию реки Лена, составленную путешественником XIX века, – она была также найдена на помойке.
Зимой, в январе, когда я приехала в Алданский район в очередной раз, я направилась в гости в дом Владимира. Мы ехали по зимней дороге, наслаждаясь видом заснеженного дымчатого города Алдана внизу в долине и наверху, на сопках. Лес, укрытый большими снегами, смотрелся совершенно по-новогоднему – ведь это был Рождественский Сочельник. На въезде в Нижний Куранах стоял довольно странный «монумент» или арт-объект, даже трудно подобрать к нему нужное слово – одним словом, это был старый видавший виды экскаватор с поникшим ковшом-клювом, образец западной горнодобывающей техники. Чем же он отличился, этот иностранный экскаватор, чтоб стоять на почетном месте у въезда в поселок золотопромышленников? Было не понятно. Может, проработал много лет? Но гостям города это было невдомек.
– Вам нравится это творение искусства? – спросила я таксиста.
– Совершенно, нет, – ответил таксист.
– А чем знаменита данная единица техники? – решила уточнить я.
– Ничем, – констатировал таксист. – Просто работал на «золоте».
В уютной квартире Владимира и Людмилы мы, конечно, пили чай. И так как был праздник на дворе, вначале говорили о чем-то несложном и приятном – о редких иконах, которые висели на кухне, о прекрасных фотокартинах внуков Владимира и Людмилы, которые я приняла вначале за творения художника, об архитектуре Нижнего Куранаха. Мне Нижний Куранах представлялся советским рабочим поселком, который не особенно изменился со времен расцвета ОАО «Алданзолото», то есть с 70-х годов ХХ века. А мы как раз и сидели в доме советской постройки. Но Людмила приводила примеры, как много было построено в их поселке в последнее время.
Потом мы стали говорить о делах. Владимир поведал такую историю: у них, в Нижнем Куранахе, есть сопка, на склоне которой после Великой Отечественной войны располагался Отдельный Лагерный Пункт (сокращенно – ОЛП), у сопки даже название свое появилось – Олповская гора. После расформирования ОЛПа в его бараках жили работники золотой промышленности с семьями, и это была уже улица Заречная. Сейчас ничего от тех смутных времен не осталось – только поляна, заросшая лесом, на которой можно найти проволоку и где-то выше, на сопке – заброшенное кладбище. Сегодня слэнг – Олповская гора – понимают только те, у кого что-то было связано с Отдельным Лагерным Пунктом и кто собирает на сопке грибы.
В 1947-ом году, в Нижний Куранах прямиком из Германии доставили спецэшелон с молодыми военнослужащими, среди которых был и отец Владимира, документы проходили через Отдельный Лагерный Пункт. В спецэшелоне были солдаты-победители, которых собрали со всей Германии, и этапировали на золотые прииски, домой, в Россию. Тех, кого отправили «на золото», имели воинские провинности, были, что называется, не без греха. Кто- то был замечен в пьянстве, кто-то в мародерстве, кто-то – в мелком хулиганстве. Отец моего собеседника, которому было в ту пору 24 года, попал в этот эшелон за три самовольные отлучки из расположения части. Владимир об этом узнал, обратившись в Подольский архив, за что благодарен специалистам из местной службы госбезопасности девяностых годов. Отец ни о войне, ни о днях, проведенных в ОЛПе рассказывать не любил. Теперь уже многие фамилии ровесников отца, соратников по производству высечены на черных мраморных плитах в поселковом Парке Победы.
Отцу Владимира понравилось жить в Алдане, он создал семью и передал сыновьям любовь к труду. Владимир с братом много лет проработали в электроэнергетике. О Васильевке Владимир сказал, что ее засекреченность вызывает множество домыслов, сплетен, лишних разговоров. Много говорят и о радиации, ее влияние преувеличивают, по мнению Владимира. Васильевка находится на одной из главных дорог Якутии. Каждый день мимо нее проезжает множество людей и каждый, наверное, что-то додумывает про себя, зная, что это лагерь.
Теперь о документах, найденных моим собеседником случайно в Нижнем Куранахе. Что они из себя представляют? Это Акт от 10 июня 1950 г. по пос. Тырканда, напечатан на машинке, заполнен синими чернилами. В данном Акте говорится, что во исполнении решения Особого Совещания при МВД СССР №119 от 10 мая 1950 года произведено досрочное освобождение 150 заключенных, с передачей их в ОК Тыркандинского приискового управления для обязательной работы в золотой промышленности до конца неотбытого наказания. В Акте говорится о том, что всем заключенным будет выдано обмундирование: шапка, куртка, телогрейка, ботинки, рубашка и др., а также постельные принадлежности. Причем, все это выдается в счет зарплаты за июнь 1950-го г. Всем освобожденным положен был сухой паек на три дня. Следующий документ – это список освобожденных, год их рождения, статья, по которой они сидели, конец срока отсидки. Сроки окончания отсидки у всех были разные: у кого-то 1952 год, у кого-то – 1958. Есть другой документ – фамилии, имена и отчества заключенных написаны от руки, указаны места их работы – прииск Лебединый, прииск Ленинский, Нижний Куранах, ЯЦЭС. Но еще более интересна такая графа – категория заключенных. И вот, что здесь значится: досрочно освобожденный, вольнонаемный, власовец. Власовцев – достаточное количество. Есть и такие графы: дата дезертирства, дата сообщения в трест, дата передачи материалов в суд, дата объявления розыска, дата возвращения на работу. При этом последняя колонка почти пуста.
Обнаружила я в большой книге записей и столбцы с фамилиями людей, которых называли непонятным для сегодняшнего человека словом – «указники». И рядом везде стояла пометка – 2.06. 1948 г. Что это за люди? Их было в Тырканде довольно много. «Указники» — это колхозники, отправленные на спецпоселения по указу от 2 июня 1948 г. Крестьяне-указники прошли через систему спецпоселений в период наибольшей строгости режима – с 1948 по 1953 г. Обвиняли колхозников в том, что они не активно участвовали в общественном хозяйстве, не признавали колхозов. В Тырканду ссылали крестьян с Одессы, Краснодарского и Ставропольского краев. Видимо, там было больше всего преступных элементов – неверующих в торжество социализма на селе. Интересно, что в истории нашей страны были еще одни «указники», второй волны – 23 июля 1951 года вышел Указ «О мерах борьбы с антиобщественными, паразитическими элементами», по которому в лагеря ссылали за бродяжничество и тунеядство. Свободные художники, поэты-писатели и музыканты тоже подпадали под Указ 1951 г. Недаром Указ 1948 г. назвали «крестьянским», а 1951 г. – «городским». В Тырканде городских тунеядцев я не обнаружила.
Конечно, всех этих людей – и вольнонаемных, и власовцев, и указников, и амнистированных, судя по годам рождения, уже нет в живых. Но, можно предположить, что где-то живут их дети и внуки. Жаль, что никому никогда не было дела до того, что творилось в поселке Тырканда, и как сложилась жизнь этих людей с переломанными судьбами. Никто их, по всей видимости, не искал. Или же искал, но не очень старательно.
Когда я уже собралась заказывать такси, чтобы вернуться в гостиницу, Владимир вдруг заявил, что надо бы выпить еще чаю и у него есть еще одна тема для разговора. Я подумала, что это какая-нибудь история из жизни сидельца. А, оказалось, что Владимира интересует судьба памятников Нижнего Куранаха. Говорил он заинтересованно и даже излишне эмоционально:
– Ну, вот, зачем он нам нужен, этот экскаватор? – возмущался Владимир. – Поставили, чтоб угодить ПАО «Полюс ». А мнения жителей поселка никто не спросил. Водрузили старый немецкий экскаватор! И еще назвали эту груду железа «арт-объектом»! Он не имеет ни исторической, ни духовной ценности. Позор! – сделал вывод мой собеседник. – В честь 100-летия золотой промышленности Алдана могли бы и постараться. Могли бы поставить старательскую тачку, на худой конец. Или советский экскаватор. А еще лучше – памятник людям, которые много сделали для развития золотого Куранаха, тем, кто фабрику, к примеру, возводил в 1964-ом году, кто всю жизнь проработал на золоте. Мало что ли таких? Не зря батюшка не приехал на открытие этого несуразного «арт-объекта»… – подытожил патриот своего поселка.
В Центральной межпоселенческой библиотеке им. Некрасова, что красуется в центре Алдана, состоялась моя встреча с членами литературного объединения «Вдохновение». На встречу пришла Маргарита Федоровна Гриневич (Царева) и подарила мне опубликованный дневник ее отца Федора Ивановича Царева. Я прочла этот дневник с замиранием сердца, ведь написал его очевидец становления золотого Алдана – это была история из первых уст, без купюр, бесхитростный рассказ простого человека.
Вначале Федор Иванович описывает деревню Пустовало в Самарской области, где прошло его детство. «В этой деревне малоурожайной жили наши отцы, деды и прадеды»,- пишет автор воспоминаний. И признается, что жили очень бедно: «Не хватало хлеба у кого до Рождества, у кого до Масленицы». Многие уезжали на заработки в мурманские леса. Надо было кормить семьи, в которых было по 17-15 детей.
В 1928-ом году коллективизация пришла в Пустовало, жизнь резко изменилась. «На нашу захудалую деревушку нужно было найти трех кулаков. Под эту разверстку попал и наш отец. Отца лишили права голоса, в ту пору выбирали в сельсовет. Вечерами собиралась молодежь, проводились собрания, принимали в комсомол. Признали, что я сын кулака, и выгнали с собрания. Я не представлял, чем другие лучше меня», – с обидой, которая, наверное, сохранилась у деревенского парня на всю жизнь, пишет Федор Иванович.
Далее автор сих записей, отражающих историю нашей большой страны, сообщает, что всю их семью отправили в город Череповец, они собрали свой скромный скарб на двух подводах, на пересыльном пункте навезли «кулаков целый эшелон». И началась новая жизнь, совсем другая – интересная и опасная! Эшелон покатился куда-то на север, и никто не знал куда. От Череповца доехали по железной дороге до Большого Невера, а оттуда пригнали всех в поселок Бушуйка. Но и это, увы, был далеко не конец пути.
В Бушуйке поставили палатки, людей разместили плотно, спали вповалку, кто как смог. Через неделю стали отбирать работоспособных и здоровых и формировать этап на Алдан. Довезли на машинах до Чульмана и высадили – дальше надо было идти пешком. Мороз, пурга, дороги не было. Построили 4 человека в ряд, и колонна пошла вперед, держась друг за друга. Этап растянулся на 3 километра. От яркого снега и белизны у людей болели глаза, некоторые стали слепнуть. Этап останавливался на отдых и кормежку в зимовьях, где были 2–3 домика, там раздавали хлеб и кипяток. До Алдана дотянули далеко не все – люди не выдерживали, умирали прямо в пути. Это был конец апреля 1931 года.
Федор Иванович со своей семьей дошли до прииска Нижне-Сталинск (сейчас – Ленинский). Как бы ни было трудно, но Федор все равно радовался жизни и даже умудрялся видеть красоту в окружающей его суровой обстановке и скудной зимней природе. К примеру, он написал в дневнике, что пока они шли по снежным траншеям, он видел «белизну с оттенком голубого неба». А свой дом в Нижне-Сталинске, бывшую котельную с нарами в три яруса, в которой потолка не было, а вместо пола были настланы доски, он называл «дворцом».
Но самое интересное – как добывали золото, в этом была фишка алданской жизни. Федор Иванович описывает весь технологический процесс тщательно, в шахту он пришел абсолютным неумехой и не предполагал, что полюбит этот труд и продвинется по карьерной линии. Впрочем, слово «карьера» не встречается в дневнике Царева, поначалу молодой человек об этом не думал.
Итак, как пишет Федор Иванович, в стволе шахты в 30-х годах ХХ века было два отделения: одно подъемное, где поднимали в бадьях породы из шахты, второе отделение было предназначено для спуска людей в шахту по лестничным ходам. Освещение в шахте было плохое, горели свечи и коптилки с жиром и маслом – отходом от котельных. Человеку, который впервые попадал в шахту, становилось жутковато. Он наверняка думал: как тут работают люди в такой полуосвещенной тьме? А еще неумехи-новички не понимали: как катают тачки с породой, тем более что некоторые из них на одном колесе.
Федор Иванович пишет, что вначале молодым парням, подросткам накладывали по полтачки, они катили, падали, поднимались и снова катили свое богатство к стволу шахты. В шахте было темно, сыро, рабочие становились вымокшими, грязными от земли и злыми. Каждый день проходили по 15 километров – гнали всех под конвоем от Нижне-Сталинска до Верхне-Сталинска на работу, потом – обратно и еще 6 часов в шахте, и все на ногах. Спецпереселенцы ходили на отметку в комендатуру каждый день. Для тех, кто хорошо работал, давали пропуск в город Незаметный (бывшее название Алдана).
Жизнь у спецпереселенцев была тяжела, скудна на эмоции. Продукты выдавали по талонам, карточкам. Для тех, кто работал под землей, давали 800 грамм хлеба, или крупы; тем, кто трудился на поверхности, — 600 грамм; иждивенцам – 300. В 1932–1933 году начался голод. А там, где голод, там и болезни, особенно свирепствовала цинга. Бюллетень давали работнику, когда он уже совсем не мог ходить. В 1933-ем году Царевы ходили к китайцам за брусникой, луком и редиской, чтобы лечиться. Федор Иванович Царев пишет: в лагере умерло 16 тысяч человек.
Но постепенно жизнь в семье Царевых стала налаживаться, и автор дневника пишет об этом с удовольствием. Федор стал работать в Верхне-Сталинске с вольными забойщиками, относились к нему хорошо. На отметку в комендатуру стали ходить только один раз в месяц. Огороды научились выращивать, цинга отступила. В 1934-ом году стали применять в шахтах методы Изотовых и известных стахановцев Симона Васильева, Семена Чернова, Ивана Куликова. 1 сентября 1934 года спецпереселенцев за хорошую работу восстановили в гражданских правах, о чем написали в газете «Алданский рабочий». Выдали паспорта, дали жилье – в первом на Алдане двухэтажном здании с паровым отоплением. Федор стал изучать шахтовое дело, геологию. Потом женился.
В 1938-ом году Федора Ивановича Царева выдвинули на руководящую должность: сначала он трудился участковым мастером, впоследствии – начальником смены. Федора Ивановича не взяли на фронт во время ВОВ по состоянию здоровья. Хотя два раза брали, но начальство прииска возвращало его обратно. Работать на шахте было некому, принимали на работу и женщин, и детей. На мастерах лежала большая ответственность: учить молодежь промывать пески, организовывать съемку золота с промприборов, готовить рабочие места, необходимо было давать большие прибыли в добыче золота.
Во время войны хотели Царева с семьей отправить на прииск Тырканда, но потом передумали и послали на прииск «Открытый» и назначили начальником старательских работ, а рабочие у него в основном были китайцы. Были и заключенные. Была установка: кто сдаст золото, можно выписать хлеб на сданный металл до 400 грамм на одну квитанцию и др.Руководство прииска давало документы на вольное старание, этого никто не запрещал, тем более во время войны. В декабре 1945-го года открылся новый прииск Нижний Куранах, Царева отправили туда работать старшим мастером, вместо поселения был один барак. Но, как отмечает автор замечательного дневника, поселок выстроили за два года. Фронтовики возвращались с фронта, добыча золота пошла в гору, заработки выросли во много раз, вырос и авторитет мастера Федора Ивановича Царева…
Если вы меня спросите, чем мне так понравился дневник Царева? Отвечу с определенностью: дневник написан честно. Он не глянцево-праздничный: мол, все было хорошо и складно. И в то же время дневник не перегружен чернухой и беспросветным негативом. И хорошее, и плохое на своем месте, в тех пропорциях и балансе, которое и было в реальной жизни…
В библиотеке им. Некрасова, где я рассказывала про свою книгу «Путь на Угрюм. История одного плавания» Маргарита Федоровна Гриневич подошла ко мне после презентации и вручила одну бумажку, заявив, что я должна посмотреть ее после того, как прочту дневник. Дома, в гостинице я развернула бумажку – на ней были подсчеты, сколько лет династия Царевых проработала «на золоте». Глава династии и автор скромных литературных записок Федор Иванович Царев проработал в золотой промышленности Алдана, Нижнего Куранаха 46 лет, пройдя путь от шахтера до начальника шахты. Юрий Федорович, главным инженером в разных артелях проработал 34 года, Геннадий Федорович, инженером – 40 лет. Николай Федорович, токарем в артелях отпахал 12 лет: Ольга Петровна, откатчицей и разнорабочей выдержала 6 лет. Итого, Царевы отдали золоту Алдана – 140 лет. Исключение составляет Маргарита Федоровна – та самая худенькая и болезненная девочка Рита со страниц дневника, о которой так переживал отец – она отдала дань уважения алданской земле, проработав не на золоте, а учителем математики в школе. Причем, не год-два, а долгих трудных 50 лет! Но вывод здесь напрашивается только один – эти крепкие трудовые люди, преодолев «неординарное отношение» к спецпереселенцам и раскулаченным, о чем написала в воспоминаниях Царева-Гриневич, прошли славный трудовой путь, многое сделали для людей и остались навсегда патриотами Якутии.
В Алдане у меня оставалось два дня, необходимо было доделать два важных дела – встретиться с мэром г. Алдана и посетить памятник безвинно пострадавшим на Алданской земле в годы сталинских репрессий 1930–1950 гг. В размеренный и расписанный план моей командировки в Алдан вмешалось одно непредвиденное событие. Вечером, когда я возвращалась в свой Гостевой дом, по обильному снегопаду, в сгустившейся темноте я обнаружила во дворе Гостевого дома пять черных джипов на высоких колесах, уже припорошенных снегом. Машины выглядели посланцами с голливудского фильма, в Алдане ездили на гораздо более скромном транспорте.
Когда я вошла в Гостевой дом, я обнаружила на кухне человек семь молодых, энергичных китайцев. Они шустро бегали по кухне, готовя себе ужин, кофе-чай. Видно было, что парни прибыли издалека, был в них какой-то неместный шарм, едва уловимый и печать большого города. Потом мы все вместе устроились есть большой рождественский пирог, который для нас любезно приготовили работники гостиницы. Я спросила, откуда прибыли эти веселые красавцы и что их привело в Алдан. Парни на английском говорили плохо, но очень старались. Кое-как они объяснили мне, что они с Пекина, у них длинный автомобильный вояж – они выехали из Биджина, так звучит Пекин на английском, добрались до приграничных русских городов, оттуда – в Казахстан, с Казахстана – в Красноярск, потом – Якутск, и вот теперь – наши пути скрестились в Алдане. Впереди у парней маячили Мирный, Удачный и, наконец, предел мечтаний – Оймякон. То, что Оймякон — предел мечтаний молодых посланцев дружественной страны, я поняла по их сверкающим глазам. «А сколько дней вы уже в пути?» – спросила я парней. Они, наверное, забыли слово «фифтин» – пятнадцать на английском, и три раза махнули передо мной пятерней, я поняла, что это означает 15.
Мы сидели с китайцами в уютном маленьком кафе при Гостевом доме «Люкс», который, к слову, я очень рекомендую как место отдыха, так, вот мы с китайцами сидели в кафе, рядом с камином, говорили на плохом английском, но у нас было праздничное настроение и мы понимали друг друга. Ребята объясняли мне, что если доедут до Полюса холода, то все в Пекине, из круга их друзей будут просто потрясены, что они добрались в столь экзотическое место. А я размышляла о своем: эти двадцатилетние пацаны, конечно, любознательны и цивилизованы. Ну, вот, они приехали в маленький заснеженный Алдан и они понятия не имеют, что здесь есть китайские кварталы, что их предки-соотечественники принимали участие в строительстве этого города, на шахтах трудились, редис с чесноком продавали, огороды разводили и др., а в андеграунде притоны опиумные содержали. «И как мне обо всем этом сказать парням?» – размышляла я, опасаясь, что они меня совсем не поймут. Я ничего так и не сказала, решив не вносить сумятицу в вечер рождественского сочельника. «Продумаю детали – и все расскажу завтра», – успокоила я себя. Утром, когда я спустилась пить кофе перед интервью с мэром, черных бумеров китайцев во дворе гостиницы уже не было, след от их шин был уже плотно занесен снегом. А поземка прошуршала мне, что в жизни все встречи мимолетны.
К 10.00 я прибыла в Администрацию г. Алдана, чтобы взять интервью у градоначальника Александра Лукича Бугая, который знаменит своей долгоиграюшей карьерой – он правит городом 20 с лишним лет. Александр Лукич прибыл на встречу в свитере и джинсах, а не в деловом костюме и объяснил это тем, что всю ночь, до 4 утра участвовал в ликвидации аварии на котельной и праздника – а на дворе было 7 января – он почти не чувствует. Мне стало как-то неловко брать длинное интервью, тем более надо было праздновать Рождество, поэтому я решила задать хотя бы пять вопросов, при этом первый был легким, который можно даже не считать за вопрос.
– Александр Лукич, правда ли, что на ваш выбор стать мэром города, прежде всего, повлиял отец, ведь он тоже работал «на золоте», был сильным человеком? – спросила я для начала.
– Да, я бы не сказал, что это только влияние отца, – ответил Александр Лукич, при этом я заметила, что его, видимо, удивила однонаправленная формулировка вопроса. – Я бы сказал, что меня к этому подвела сама жизнь… Я сам в себя, – засмеялся мэр. И тут же добавил. – Да, наверное, изначально я все-таки ориентировался на отца… Он у меня был Заслуженным металлургом РСФСР, трудился на драге 22 прииска «Ленинский», и я тоже там успел поработать. В общем, в 70-ые годы ХХ века в Алданском горном техникуме я был старостой, комсоргом. В армии – старшиной. Когда работал на драге 22, был комсомольским вожаком. Но то, что я умею управлять большим количеством людей, я, наверное, впервые ощутил, когда стал руководить профсоюзной организацией прииска Ленинский комбината «Алданзолото». Можно сказать, я вырос на профсоюзной работе. В 1993-ем г. стал заместителем председателя профкома комбината «Алданзолото» – а там, на минуточку – 16 тысяч членов профсоюза. Ну, и потом – все выше и выше…
– Александр Лукич, среди журналистов наблюдается раскол: одни говорят, что Алдан как город уже пережил свой взлет и расцвет. Честно говоря, не знаю, какие годы имеются в виду – наверное, 30-ые и 50-ые ХХ века, пики золотой лихорадки. А сейчас, мол, Алдан полностью утух. Другие, напротив, утверждают, что Алдан испытывает новый взлёт. Скажите, пожалуйста, Алдан сейчас в каком периоде: у него расцвет или упадок? – задала я второй вопрос.
Надо отметить, что этот вопрос давно волновал меня даже безотносительно и к золоту, и к лагерям. Я задавала его самым разным людям, но они, даже староалданцы, отвечали на него как-то не очень четко, чувствовалось, что у них не хватало информации, чтоб дать аргументированный ответ. Ну, кто на этот вопрос ответит лучше, чем мэр?!
– Алдан переживает период проектной стабильности, – уверенно заявил градоначальник с большим стажем. – Да, отчасти я согласен с теми журналистами, которые утверждают, что расцвет города сменился упадком. В Алдане 26 лет вообще ничего не строили, в том числе и жилья. Стали возводить жилые кварталы при мне, с 2012-го года. Как я понимаю проектную стабильность? Объясню. Администрации города необходимо участвовать в различных программах, через программы можно обеспечивать работу ЖКХ, строительство дорог, возведение культурных объектов. Вот, к примеру, в 2025-ом г. Алдан по программе Минтранса РФ получит 110 миллионов рублей на выполнение проекта «Безопасные и комфортные дороги».
– Алдан можно назвать «скрытой столицей» вахтовиков? Вахтовики «давят» на Алдан? – задала я третий, может быть, не очень удобный вопрос. Но, что поделаешь, даже в праздничном интервью без них не обойтись.
– Видимо, соглашусь с этими тезисами, – ответил Александр Лукич. – Вахтовики меняют ситуацию с налогообложением, меняют политику цен – теперь снять квартиру в аренду очень дорого, временные приезжие занимают рабочие места. Но, с другой стороны, вы же знаете историю этих краев – сюда всегда ехал самый разный люд. Алдан всех переваривал, учил, менял и иногда оставлял на Севере навсегда. Главная проблема Алдана – не вахтовики, не надо преувеличивать, а демография. Детей больше надо рожать…
– Вот тогда в струю я задам вопрос про китайцев как про трудовых мигрантов. Или как про «новых граждан» Алдана? Они сейчас едут поднимать Алдан, расширять китайские кварталы? – спрашиваю я, чтоб до конца разобраться с «китайской темой».
– Пожалуй, что нет. Уже нет массовой миграции китайцев в Алдан. Те времена прошли, – с определенностью заявил мэр. – Конечно, людей с китайскими фамилиями у нас в Алдане хватает. Но это «остатки» прошлого. А я, знаете, предложил китайцам купить наш алданский снег, чтоб они у себя там на лыжах ходили. Я предложил за 1 килограмм снега заплатить 200 рублей. Но они меня не поняли, – рассмеялся Александр Лукич. – А вообще с китайцами мы хорошо и продуктивно сотрудничаем: горная техника у нас на драгах из Китая, уголь будем по железной дороге отвозить в Китай, туризм развиваем…
При слове «туризм» я вспомнила своих вчерашних соседей по гостинице и четко представила себе, как сейчас они едут по хорошему укатанному зимнику в сторону Мирного и как они радуются ясному зимнему дню. Мы с Александром Лукичем еще поговорили о развитии туризма в Алдане, о том, как можно показывать гостям города ручей Незаметный, с которого все и началось и о других объектах. И все же пятый вопрос я задала. Честно говоря, ради него я и затеяла все это интервью.
– Что вы думаете о Васильевке и о других исправительно-трудовых лагерях под Алданом? – спросила я. Я уловила, что Бугай удивился нестандартному вопросу, его чаще спрашивали по производственным темам. Но, подумав немного, он ответил.
– Васильевка до сих пор остается полузакрытой темой, до сих пор рождает домыслы, сплетни… Вот, помню, работал у нас в комбинате «Алданзолото» Михаил Константинович Тибейкин. Многие знали, что он был начальником спецпоселения. Он считался участником Великой Отечественной войны. Но 9 мая за столом с ним никто не хотел сидеть… Относились к нему всегда с подозрением. Вот не знаю, правильно ли это?! Думаю, надо наконец-то организовать комплексную научную экспедицию, состоящую из историков, юристов, социологов и дать оценку лагерю Васильевка, его роли в истории страны, собрать разрозненные данные.
Это интервью с мэром подвело черту в собственно содержательной части моего литературного вояжа в якутский Клондайк. Оставалось разобраться с некоторыми эмоциональными моментами. Я не могла забыть, как Наталья Петровна Чигиринова, когда мы вели с ней беседу в стенах историко-краеведческого музея, показала мне книгу отзывов и раскрыла ее на той странице, где гости Алдана выражали благодарность музею за сохранение памяти о спецпереселенцах, сосланных, людях со сложной судьбой. Наталья мне сообщила, что люди едут в Алдан со всей России, приезжают на один-два дня – наверное, потому, что им не позволяют финансы находиться на алданской земле большее количество времени. «И что же они успевают за день-два?» – спросила я Наталью Петровну. «Успевают посмотреть город, по которому когда-то ходили их родственники, некоторые берут такси и едут к часовне в Васильевку, приходят в музей, чтоб узнать – может, сохранились какие-то документы о их родных, ведь не у всех есть возможность поработать в архивах. И главное – возлагают цветы к Памятнику безвинно пострадавшим на алданской земле в годы сталинских репрессий…», – рассказала Наталья Петровна.
Я прочла в книге отзывов, что люди на день прилетали из Керчи, Севастополя, Москвы… только для того, чтобы положить цветы к небольшому обелиску. И я допускаю, что им становилось легче, они верили, что их родные видят их с небес и благодарят за этот поступок.
Я тоже возложила скромный букет к заснеженному памятнику, но не потому, что это было как-то связано с моей семьей, а потому, что выслушала множество рассказов о трудных судьбах людей и испытала искреннее уважение к выжившим и выстоявшим в борьбе за жизнь.
