Не видно счастья из-за дыма
Екатерина Кривогорницына
Екатерина Кривогорницына родилась в с. Табага Мегино-Кангаласского улуса. Окончила ФЛФ ЯГУ (СВФУ). Начинала работать журналистом в газете «Наше время». Была главным редактором телевещания городского канала «Мастер-ТВ» и медиахолдинге «Столица». Затем сем лет возглавляла PR-службу в Алмазэргиэнбанке, работала в горнорудной отрасли. Совместно с супругом профессионально занимается документальным кино.
Вашему вниманию представляем отрывок из повести Екатерины Кривогорницыной «Не видно счастья из-за дыма». Полную версию повести читайте на страницах журнала «Полярная звезда» №11-12.
Глава первая
Амай сидела перед открытым пологом из ровдуги. Ей казалось, что она все еще в своем сне. Сквозь дым костра, разведенного на ровной площадке перед входом, девочка видела наступление нового дня в зыбком сизом мерцании. «Смотри на все сверху, как только откроешь глаза», – учил дед. И теперь она всегда видит его следы как узор куропачьих коготков на снегу. Дед раза два прошел к нартам туда и обратно. Забрал шкуры. Оленьи широко растянул на распорках, оградив их стоянку от тундры, откуда они прибыли вчера, и проведя видимую границу между местом для жизни и пространством для выживания. Песцовые шкуры снова ненадолго обрели плоть- дед надел их на деревянные дощечки. Во время большого обмена песцов увезут в город, а им оставят чай и табак. Некоторые отложил, расстелив прямо на земле, – это работа на закатное солнце. Амай будет мять их, чтобы даже хрупкие костяные иглы могли без труда сшивать кожу, взятую из разных частей целого. Спустился к озеру и в одной руке принес ведро воды, в другой – связку рыбы. Сев на нарты и обхватив ногами чурку, начал разделывать рыбу. Узор его следов наконец завязался в узелок. Дым перед ярангой стал стелиться низко к земле. День набрал силу и проступил, как проявленная цветная фотография.
— Я знаю, что ты давно встала и следишь за мной. Вставай, начни день с добрых дел, помоги с рыбой.
— Уже поел? Есть хочу.
«Первые слова этого дня, и, увы, о брюхе», — с сожалением подумала девочка.
— Ты, наверное, еще не проснулась, раз не знаешь, что делать, – удивленный ответ заставил девочку отряхнуть сковавшую ее тревогу.
Девочка выскользнула из яранги. Напилась воды из деревянной фляги. Плеснула на лицо и подставила его ветерку. Закинула в рот пригоршню сушеной рыбы, оранжевую морошку. Пахло дымом костров, рыбой, увядающая трава отдавала последнюю сладость. Помахала кому-то на той стороне озера.
— Что тебе сегодня снилось? Особые знаки? Приходили ли к тебе наши предки? – попыталась исправиться Амай, выполняя давний уговор с дедом доверять суету и брюхо только утру и только рукам. Дню и языку – другая дань.
Дед примиряюще откликнулся: «Последний сон ветром уносит! Иди побыстрее, расскажу, что мне снилось, как я отшлепал одну ленивицу, которая рискует остаться зимой без еды».
Амай взяла нож и начала чистить рыбу. Чир был большой, жирный, она едва удерживала его в руках.
Дед Сабарай стареет. Словно аркан, эта мысль больше не давала другим высоко взлетать к небу, а ведь Амай все еще была в том возрасте, когда дети щекочут брюхо небесному киту-прародителю. Мысли, одна горше другой. Их прижимало к земле, и они безвольно волочились по ней, как этот дым. Что если она, Амай, не сможет принять неизбежное, не успеет подготовиться, но и тогда, когда все случится, что она будет делать одна? Почему и зачем нужно, чтобы все уходили от нее?
— На весу рыбу чистит только очень глупый человек, – сбитый с толку сказал Сабарай и подкатил девочке чурки: поменьше, чтобы сесть, и побольше, чтобы положить рыбу. Началась неторопливая разделка рыбы. Уныние от однообразного труда начало было заполнять Амай, но поспели спасительные длинные мысли.
Вслушиваясь в рассказы пожилых, она удивлялась тому, что теперь все они не могут вспомнить, как выглядели их люди: отцы и матери, новорожденные и вставшие на свои тропы дочери и сыновья, ушедшие от них навсегда. Все ли остающиеся таковы? Что они тогда помнят? Очень грустная и бестолковая женщина, с которой дед оставлял ее иногда, когда уходил один в тундру, вспоминала свою отцовскую семью. «Вот, – говорила она, – мои братья как меня любили! То утку для меня подобьют, то куропаточку. А отец меня в какие крепкие хорошие шкуры обряжал – ай, какое было загляденье! Что если и Амай будет помнить себя одну в отражении прошлого, а об ушедших, какими они были, не найдет ни одного стоящего воспоминания? На этой стоянке она запомнит лицо деда, решила девочка. И теперь внимательней прежнего всматривалась в него. Широта скул и долгота носа. Параллель сошедшихся губ. Испещрённое глубокими и мелкими черточками, размеченное пунктирными отметками лицо деда было для Амай подробной картой спрятанного глубоко на дне выцветающих глаз сокровенного, чему еще предстояло обнаружиться. Стариковские глаза, как слоистая болотная вода. На поверхности, как всегда, безмятежность, но подпирающая ее изнутри тревога там же, где и всегда. Словно обычная вещь, однажды случайно переставленная и так и забытая, она сначала лежала незаметно и едва ощущалась где-то глубоко-глубоко, но потом словно напилась жизни, освоилась и теперь порывалась захватить все вокруг, яростно рвалась наружу, и тогда Амай переставала спать. Дед вздыхал, ворочался на свом месте, не подозревая, что дал тревоге разрастись, стать из вещи сущностью, она бесконтрольно вылезает из его сердца, несдерживаемая волей и разумом деда, серой мглой она наползала на внучку. Но что было делать? Вся воля теперь уходила, чтобы делать день хотя бы привычным. Он стал отмечать, что на какие-то доли мгновений перестал успевать и следовать своим давно заведенным привычкам: только закурит, а вот уже надо пошевеливаться с делами. Только выпил чаю, как почти опоздал к оленям. Почистив и распотрошив рыбу, разворачивали ее книжкой и делали поперечные надрезы. Повторив это каждый по двадцать раз, наконец закончили. Тщательно вытерли ножи, не спеша вымыли руки. Прохаживаясь туда и сюда размялись от долгого сидения.
Теперь-то уж точно все. Утренняя прохлада и не отменимая суета кочевника полностью растворились, уступая покою слепящего полуденного солнца. Оно и на этот раз не увидело старика и девочку в заботе о тленной плоти.
Пили чай. Смотрели на озеро. Ветерок пробегал по нему, встрёпывая чешую воды, рябь блёстками рассыпалась на миллионы искринок, в сверкающем кипении купались стальные чайки. Со всех сторон к озеру подходили люди, вытаскивали улов, набирали воды. Дети выбегали и копошились на его берегу.
С северной подветренной стороны подошел дикий олень. Люди с этого озера все лето приманивали оленя. То сахару ему оставят, то соли. И так все три месяца, пока цвела тундра. Он смеялся над их уловками. И думал, что ни одна живая душа в стойбище не знает, что олень сам решил принадлежать им. Он привык к этим людям. Целый день они суетятся, чтобы отойти на зимнее кочевье с припасами. Мужчины то охотятся, то рыбачат. Охаживают домашних оленей. Он часто встречал недалеко от стойбища баб с детьми, собирающих в тундре коренья, морошку. Вглядывался в них пристально, желая высмотреть их дух, но кроме оседающего праха земных хлопот, ничего не мог разглядеть. Видел их обильные слезы, и это были только соленые воды самой пресной повседневной обиды на домочадцев, на быстро сгорающие дни их молодости. Он скучал рядом с людьми и часто вздыхал, чем тревожил важенок своего стада. Коровы недоуменно хлопали глазами, вертели задами, думая успокоить своего вожака тем, что будущее-то вот, на подходе. «Брюхатые становятся совсем глупыми», – снова вздыхал олень. Но вот девочка Амай – она как будто собиралась жить вечно. Иногда он видел ее зимой, скачущей по снежной тундре, его дух срывался тогда и долго бежал рядом с ее упряжкой. Совсем одна она забиралась далеко вглубь тундры, где полярные волки и медведи чуяли ее запах, но не могли определиться, стоит ли совершить вылазку и чем обойдётся для них желание поживы. Запах большого костра слишком густо окутывал человеческого детеныша, и они тяжело и долго вдыхали его, давая понять живой тундре, что они более разумны, нежели голодны. Не смотрела Амай и под ноги весной, все время задирая лицо к небу, провожала долгим взглядом подлетавшую с юга стаю гусей, все еще гогочущих о других землях. Девочка нежно укоряла птиц: разве не видят они со своей высоты, что она всего лишь человек, который не может увязаться за ними в полет? Гуси тогда еще протяжней гоготали, что горше нет судьбы, чем безлетным жить на земле. Амай раскидывала руки и бежала за гусями и ревела, как подранок. Олень в эти моменты более всего желал скакать по небу с девочкой.
И сейчас олень высматривал Амай.
Стадо вожака, не замечая ничего, кроме корма, паслось, стараясь утучнить себя ко времени. Но и люди, и звери, каждый в своей тревожной земной сутолоке, не отрывали глаз с озера, как будто из его темных глубин выдвинется на них или спасение, или погибель. Иногда среди обычных людей мелькала страшная фигура Йэнтэгэ – шаман с Большой Олеры нынче здесь. У него желтая кожа, узкие бесцветные глаза и гнилые зубы. Он не снимая носит ожерелье из когтей и птичьих головок. «Мог бы и не пугать детей своими шаманскими бусами», – серчают матери малолеток. Говорят, что его духи – злые. Помнят, как присоседившись к доброму охотнику перед зимним кочевьем, свел того с ума. А четырнадцать зим назад заставил старика Сабарайа принести умершую родами дочь в жертву озеру. Это все было очень давно, но давность события не имела больше значения. Шаман добился своего. Его боялись. Все в тундре помнили доброй памятью отца шамана. Его духи были против любых хотений плоти. Старик лечил задаром. В его чуме было и темно и холодно ровно настолько, чтобы удерживать дыхание жизни в ноздрях, и только если уже все сушеные припасы заканчивались и в носу не оставалось, за что зацепиться, старик нехотя разрешал хозяйке его чума и матери его сына проявить смекалку и чего-нибудь да сготовить. Иногда она добывала куропаточку, ловко подстреливала из лука целого зайца, не пропускала и другую охоту или забой, разживаясь скромным подношением сородичей. Ее видели спешащей с забоя, как бы невзначай намочившую рукав своего кафтана в крови оленя, чтобы выжать ее в котел и приготовить кашу. Однажды каша стала поминальной трапезой. Старик умер, возможно, от голода или от того, что устал учить претерпевать скорби своих сородичей, умер, полный доблести, обтянувшей его стройный стан белоснежной кожей. Йэнтэгэ же не грозит голодная смерть: женщины чуют, дух отца не смог войти в сына именно потому, что тот не пожелал больше голодать. И пока он рос и мужал, все в стойбище жалели его, ведь они с матерью остались без кормильца, который кормить их никогда и не собирался. Началось все с поминок, само собой. Принесли много всего, и Йэнтэгэ удивлялся, насколько доступны были все эти годы и жирная рыба, и жирное мясо – только руку протяни. Голод заострил ум, но сердце его отец не успел наполнить мудростью. Йэнтэгэ рассудил очень верно. Задача номер один: РИТУАЛ должен крепко оковать жизнь сородичей. Здесь не часто рождались, но умирали исправно, и кто-то ведь совсем недосягаемый управлял этим, выманивая одних с полян предрождения, а других уводя под сень смерти. На этом нельзя дело строить: все слишком непредсказуемо, и от него ничего не зависит. Приветствовать новое рождение сможет даже сам новорожденный, нехитрый набор ритуальных действий давно отдан на откуп бабам – их вотчина. Опять же, управить кончину может любой, вошедший в возраст взрослый – все было веками отлажено. Соответствующий устав непогрешим. Оставалось поле для маневра с прочими обрядами: на умножение и здоровье оленьего приплода, для сохранения удачи на охоте, на верность супружескую и охотничью удачу, на обильный лов рыбы, на хорошую погоду, в конце концов. Про них разжиревшие сородичи как-то подзабыли. Тщательно рассмотрев окружающих, шаман и себя оглядел беспощадно. От проведенного обряда должно остаться что-то осязаемое: оберег ли, специально составленная травная смесь ли, особо повязанная ниточка… Ничего он не умел сделать своими руками, расстроился Йэнтэгэ. Но и подбодрил себя — всему можно обучиться. Надо на три-четыре зимы оторваться от своих, найти укромный уголок в тундре, потихоньку выведывать знания то там, то сям, по крупинкам собирать и составы, и рецепты. Найти кого-то важного и присоседиться к нему под видом сначала служки, а потом случайно угодить ему в чем-то очень важном, но, чтобы вопрос был погуще ловко вытащенной занозы. Благодарность облагодетельствованного покровителя способна поднять к небу! Еще бы надо выучиться громко молчать, уметь, не выдавая себя запускать длинные слухи, внушать уважение, будучи полной сиротой, а значит, только тенью. Опасной тенью. Вселять страх – вот его кормящее дело. План созрел и поманил разноцветным переливчатым шорохом полярного сияния.
