Павел Петрович Фёдоров-Сомого – прозаик, очеркист, публицист, член Союза писателей РФ, Союза журналистов РФ. Заслуженный работник культуры РС (Я).
Родился 23 мая 1950-го году в с. Покровка Амгинского района. Окончив среднюю школу в 1969-ом году, начал трудовую деятельность инструктором дома культуры с. Майя. В 1970-ом году поступил в Хабаровский педагогический институт. Работал учителем в средней школе с. Тыыллыма, Мегино-Кангаласского района.
В 1973-ем году призван в ряды Советской Армии, два года служил художником полка в бухте Провидения на Чукотке.
35 лет проработал в сфере культуры в Чурапчинском районе: директором Дома культуры, художником, режиссёром народного театра села Дирин. После окончания Восточно-Сибирского института культуры проработал более двадцати лет в детской школе искусств имени А В. Посельской села Дирин.
С 1990-го года начал литературную деятельность. Активно занимается творческой работой.
Отличник культуры РС(Я), почётный гражданин Хоптогинского наслега, почётный гражданин Чурапчинского улуса, ветеран культуры. Ученик народного писателя Якутии Василия Семёновича Яковлева-Далана.
Павел ФЁДОРОВ-СОМОГО
Неугасимый свет манящих огней
Возвращение на родину
Бушует сильный ветер. Но катер безмятежно плывёт по широкой реке, неистово играющей кромками хрустящих льдинок.
Семён с любопытством всматривается вдаль, крепко прижав ноющую раненую руку к груди. Прячась от ветра, он теснее прижался к борту катера –и задумался: “Сейчас в моей родной Якутии свирепствуют холода. А это великая русская река только начинает усмирять свой бег под напором зимы”.
Вдруг впереди открылось чудесное зрелище. Древний город-крепость Ярославль засверкал белыми стенами и золотыми куполами церквей. “Словно ожившее полотно художника”, – с восхищением смотрел Семён на приближающийся величественный город.
Все на катере вскочили с мест и, не обращая внимания на хлеставший по лицу ветер, с любопытством глядели на берег. Это были солдаты, с которыми Семён возвращался из воинского госпиталя, города Некрасова.
Шуга всё веселее билась о борта катера. Вот и берег. Катер причалил у двухэтажного деревянного дебаркадера. Семён схватил свой рюкзак и вышел за своими спутниками к берегу. Солдаты, еле передвигая ногами, побрели друг за дружкой. Ветер продувал насквозь, несмотря, что все были одеты в шинели.
Впереди, неуклюже орудуя двумя костылями, подпрыгивал казахский паренёк Талгат. Семён, увидев, как он беспомощно остановился перед крутой горкой, подошёл к нему. И с трудом поддерживая друг друга, поднялись наверх. Недалеко, прямо с полуторки, усатый старшина суетился, раздавая телогрейки.
Зная, что ему, северянину, необходимо тёплая одежда, Семён подбежал к машине. Но раненая рука мешала протолкнуться. Солдаты быстро расхватали телогрейки, и очередь рассеялась. Старшина, ругаясь, собирал пустые мешки. Семён решил подойти к нему и попросить, может что осталось.
– Товарищ старшина, мне “Дьокутия нада”. Там холодно, очень холодно, тымныы[1]. Чылыгрыайка[2] суох[3] да? – спросил Семён, протянув руки, жалобно посмотрел на старшину.
– Не видишь, что ли? Всё расхватали, сукины дети “Ядрёна корень…” нету ничего… Все подчистую обобрали. Вас много, а я один. Было бы, отдал бы всем. Знаю, что нужно” – загремев засовами кузова, ловко спрыгнул на землю и скрылся в кабине полуторки.
Семён с досады махнул рукой и подошёл к ожидавшему его казахскому парню.
– Нету, суох… кончили, – вздохнул Семён, взял у Талгата свой рюкзак и тихо поковылял в сторону железнодорожного вокзала.
“Как плохо, что плохо знаю русский язык. В трудные годы войны мы якуты сколько натерпелись. Нет ничего хуже, чем невозможность изъясняться с другим человеком. Мои земляки, скромные парни из далёкой Якутии, по воле судьбы оказались в стороне, которая им и не снилась. Многие из них, если бы понимали русский язык, избежали бы трудностей, может, даже не сложили бы головы. Вот и я, может, смог бы достать телогрейку”, – Семён с досады бормотал себе под нос.
Побродив вдоль и поперёк по городу, прокатившись и на трамвае, еле добрались до вокзала. И наконец, вздохнули облегчённо, получив в военной комендатуре бесплатный проезд и требование демобилизованного.
Семён устал от беспрестанного гула толпы и никак не мог понять, как в этой суете люди могли не затеряться и находить нужные им выходы.
Паровозы, окутывая перрон белыми парами, издавали пронзительные гудки.
Без конца тянулись поезда, пыхтя черными клубами дыма. Среди них шли на запад поезда с военной техникой.
С остановкой поездов толпа бросалась на перрон. Становилось многолюдно, слышались и команды военных. Семён устало глядел по сторонам, Талгат сидел на ящике, понурив голову. Вдруг один русский солдат остановился и, посмотрев внимательно, подошёл к ним:
– Земляки, куда путь держим?
Талгат откликнулся: “В Казахстан”, а Семён все лепетал “Дьокутия… Дьокутия…”
Русский обрадовался и на чистом якутском крикнул:
– О-о, дружище, земляк, оказывается! Я тоже еду в Якутск. Хорошо, вот и вместе поедем, будет веселее, – и крепко обнял Семёна.
Семён был ошарашен, не смог выдавить и слова. Слёзы заструились по щекам – как чисто говорит на якутском, как это неожиданно…
– Погоди, откуда ты родом, как зовут? Едешь домой? –Семён бросился к земляку с расспросами.
– Я из Якутска, родился там. Зовут меня Саша Черных. Живу в Якутске на рабочем городке. На войне был танкистом. Возвращаюсь по ранению после комиссии, – улыбался русский паренёк, весело играя синевой глаз.
– Ну и ну! Русский парень, Саша Черных… Ёлки-моталки… Чистый якут… Вот это встреча! Я Семён Борисов из Чарана… – Семён засмеялся от радости, суетясь вокруг земляка, – Саша Черных… земляк… Дьокутия… Ёлки-Моталки…
Между тем представил Талгату своего земляка. Тот был рад за своего спутника. Он всем сердцем понимал счастье встречи двух земляков, сумевших остаться в живых, покружив в кругах ада.
С большим трудом втиснулись земляки в санитарный вагон. Семён, довольный и встречей со спутником, и местом в вагоне, наконец, успокоился. Когда прощался с Талгатом, он сильно расстроился, словно расставался с родным братом. Они подружились в госпитале. Хотя оба плохо знали русский язык, всё же понимали друг друга, как представители родственных народов.
Талгат знал, что Семён женат, но всегда шутил: “У нас в солнечном Казахстане девушки красивые. Когда приедешь погостить, женим тебя на самой нежной девушке”. Однажды, услышав такой разговор, Микола из Украины вызвал Семёна и посоветовал ему ехать в свою Якутию и не слушаться Талгата. Его словами проклятая война могла затянуться. Семён, вспомнив это, грустно улыбнулся и снял шинель.
На гимнастёрке заблестел орден Красной звезды и несколько медалей. Саша восторженно воскликнул:
– Ну Семён, ты герой! Ты посмотри! Да-а… а-а… Молодец… вот это кавалер… Все красавицы Якутска наши! –и ударил себя по груди. Боевые медали весело зазвенели.
– Саша, и у тебя самого генеральская награда! Мы с тобой не подвели свою Якутию. Наравне со всеми воевали на совесть, – Семён с гордостью посмотрел вокруг.
– Верно говоришь. Наши земляки люди выносливые, ответственные. Никогда не отступают перед трудностями, – Саша с довольным видом посмотрел на спутника. Тем временем несколько раз, пронзительно загудев, поезд тронулся с места.
Грохот колёс отдавался в душе Семёна радостным “домой, домой, домой!”
Семён с Сашей призадумались под мерное покачивание вагона. Начался долгий изнурительный путь на восток…
С каждой станцией парни всё сильнее тянулись душой к родине. В сердцах ругали поезд, так медленно ползущий по рельсам. При остановке поезда парни бросались в поисках воды и еды. Но чаще всего Саша выручал. Его знание языка, быстрота реакции в этом деле играли решающую роль. Тогда Семёну оставалась только благодарить друга и радостно улыбаться ему.
Затем опять продолжался путь. Война, война – крепко засела она неизгладимой печатью в памяти парней… Семён вспоминал с содроганием первую атаку. Земля дрожала как студень. Кругом грохотала, свистело… не было надежды выйти из этого ада… Семён очнулся от радостного голоса друга:
– Семён, гляди… Переходим горы Урала, –оба бросились к окнам вагона. Пахнуло свежестью.
– Да-а, матушка Сибирь, приветствует холодами. Представь, а каково у нас в Якутии! Б-р-р! –Саша содрогнулся.
– Да, наверное, зима свирепствует. О, как я соскучился по глубокому белому снегу, по наваристой ухе, по зайчатине. Сейчас бы нам лопать жирную жеребятину, – Семён мечтал вслух.
– А скажи, Семён, ещё бы холодного кумыса, свежую сметану! Неплохо бы и полакомиться земляникой, чёрной смородиной, – Саша звонко засмеялся.
Сквозь затуманенные окна вагона мелькали города и деревни. “Где только я не побывал, какие видел города с тех пор, как расстался с родиной. Какие крепкие дома люди возводят. Наши убогие юрты в верховьях ручьёв им не чета. Но, нет как говорится, своя рубаха ближе к телу. Ничего нет милее якутской юрты. Как жили бы счастливо, если бы не было этой войны с фашистами”, – Семён вздохнул, на его глазах навернулись слёзы…
Изнурительный путь на поезде завершился на станции Большой Невер. Всех кто направился на Север, распределили по баракам. Мужчин привели к длинному бараку. В обледенелом коридоре было очень грязно. Их встретили радостно:
– Здравствуйте! Пришло к нам пополнение!
По якутскому обычаю после скромных расспросов, все разговорились. Семён встретил односельчанина Егорку, сына Тосука. Их радости не было предела. Весь вечер говорили о знакомых, о доме. Казалось, что до родины совсем близко…
Семён узнал, что многие из собравшихся возвращались домой после трудового фронта. Были худо одеты, уставшие, измождённые. Саша разузнал, что всем, кто едет в Якутию выделят тёплую одежду.
На другой день их как участников западного фронта перевели в другое место.
Раненым был устроен хороший уход. Семён записался в список отбывающих. Показывая орден, попросил отправить без задержки. Молодая девушка ласково улыбнулась, она пообещала посадить на транспорт, следующий в Алдан.
Через несколько дней выделили колонну грузовых машин до Алдана. Всем по списку выдали серые валенки, тёплое короткое пальто с возвратом в Якутске.
Семён находился в приподнятом настроении. А Саша намеревался задержаться.
– Что, Сашка, тебя оставили? – Семён удивился.
– Семён, я пока остаюсь. Я здесь познакомился с тремя девушками. Живут здесь под горой. Может, найду своё счастье. Одна из них понравилась. Поэтому остаюсь, – протягивая руку, объяснил Саша.
– Ну, хорошо, Сашка. Я очень благодарен тебе за помощь. Если бы не было тебя, возможно, я не смог бы найти свою родину. Поэтому низкий поклон тебе, – Семён крепко обнял друга.
– Ничего, Семён, встретимся в Якутске. Приходи в гости ко мне в рабочий городок. Там все знают Сашку Черных, – он ласково потрепал по плечу.
Машины тронулись. Оставшиеся солдаты грустно помахали им вслед.
Машины однообразно гудели. Семён, как и все, немного задремал. Во сне он увидел жену Майю.
Она по цветущему лугу бежала к нему на встречу. Семён тоже пытался бежать, но ноги словно сковало… Семён, вздрогнув, проснулся. Вспомнил жену, сынишку. “Побыстрее бы приехать домой…”, – сердце сладко заныло.
Вскоре прибыли в Алдан. Тех, кто следовал в Якутск, посадили в старый автобус, и начался следующий этап пути. Довольно долго ехали до Качиката. Местные их встретили грустной новостью, что “занесло дорогу через реку”. Семён в то же день подошёл к берегу Лены и попросил у неё шёпотом, не мешать своим сыновьям достигнуть её долгожданного берега.
На другой день солдаты у дома правления увидели женщину, торгующую свежим домашним маслом из берестяного лукошка, и все бросились к ней. Семён купил у неё полкило масла. Он, прибежав к дому, где остановился, с удовольствием поел, густо помазав хлеб. Запах и вкус масла напомнил ему щедрое лето, зелёную траву.
Правду говорят, что якут пропадёт без традиционной любимой еды. Семён почувствовал себя обновлённым. Всё преобразилось вокруг, как будто снял с себя тяжкий груз. Попутчики решили, что они могут вместе преодолеть этот короткий путь, если надо и протолкнуть автобус. И осторожно тронулись в путь.
На середине реки, дорога вовсе затерялась из-за снеговых заносов. Всё чаще стали останавливаться. Бечёвкой тянули, застрявший в сугробах, автобус. Некоторые из-за ранения не могли помочь, просто старались советовать. Желание приехать домой придавало всем силы. Даже холода помогали, подгоняя их двигаться вперёд.
Поздно вечером еле добрались до Покровска. Их встретили радушно. В столовой организовали богатый праздничный стол. Пожилой человек, сидевший на краю стола, поднялся и поприветствовал от имени хозяев нас с благополучным возвращением, пожелал всем скорой Победы.
Вскоре все стали говорить разом. Один из попутчиков Семёна, однорукий фронтовик, вскочил и поднял тост за счастливое возвращение, за достойное участие в кровопролитной войне, за выполнение своего долга перед Родиной. Закончил он свою речь громогласным: “Ура!”
Фронтовики все вскочили и хором вторили ему: “Ура!”. Со всех сторон стола гремело: “За Родину!”, “За Сталина!”, “За Первый Украинский фронт!”, “За маршала Жукова!”, “За генерала Рокоссовского!”
Вдруг послышалось: “Тихо! Перестаньте!” Мы все с недоумением посмотрели на худенького солдата с маленьким ростом.
– Я чихаю на всех генералов… Поднимаю тост за славных якутских парней, за простых русских воинов! Предлагаю выпить за светлые души погибших, за их вечную память! За благополучное возвращение к родной семье, к родным! –и сверкнув глазами, залпом выпил свою рюмку.
Все возмущённо замахали на него: “Он выжил с ума… Бредит… Так говорить о советских командирах…”
– Я не сумасшедший и не пьяный. Я человек, прошедший через штрафбат, познавший горе на своей шкуре… Свою правоту, честь… доказавший кровью. Сколько таких, как я с искалеченными судьбами?! –вяло, с усилием говорил он.
– Славная Красная Армия двигается вперёд, к западу. Очень скоро добьёмся Великой Победы. Разгромим фашистов в их берлоге! Наше дело правое, мы победим! Ура! –громко провозгласил тост человек из числа радушных хозяев.
Семёну от выпитой водки тоже захотелось высказаться. Он потянул к себе за плечи парня, сидевшего рядом с ним. Парень слезливо бормотал: “Дружище, ты слышишь меня? Послушай, я всегда боялся погибнуть в далёкой земле и навсегда там остаться. Мне было плохо от одной этой мысли. И вот возвратился домой, а прах друга Гаврила навечно остался там. О, какая беда!” Он положил голову на стол и заплакал.
В этот вечер все смешалось: и горькие слёзы, и светлые улыбки, и неимоверная радость. Воины, пришедшие с грозной войны, вытряхнули всю тяжесть горя и беды, вдоволь разговорились, порадовались возвращению к родным местам. Затем фронтовики, несмотря на глубокую ночь, решили продолжить свой путь в Якутск.
Семён воспрял духом, он чувствовал неимоверное счастье от возвращения на родину. Автобус тихо спускался с высокой горы, впереди замигали огни маленького города. Семён закрыл глаза… Ему казалось, что он возвратился в родные места и видел свою юрту. Искры из комелька весело устремлялись ввысь.
Спорщики
Стоит июльская невыносимая жара. Солнце так и палит, словно хочет все разом растопить своими лучами. Слышно, как звенят в траве ненасытные кузнечики. Дождя давно нет; редкая машина, проезжая по деревне, густо поднимает пыль, которая надолго укрывает серой пеленой дома, и без этого унылые и грустные. Вокруг ни души. Иногда промелькнёт, высунув язык от жары, какая-нибудь бродячая собака.
Вскоре невдалеке показался старик. Шёл он по краю дороги, мягко постукивая тросточкой, ссохшейся суховатой веткой. Старик был весь седой, но на вид бодрый, поджарый. Одет он был по-стариковски: картуз, лёгкий жилет поверх ситцевой рубашки, черные сатиновые брюки, заправленные в сапоги.
Это был Егордан – человек весьма уважаемый в посёлке. Направлялся он в кузницу, чтобы заказать дверные шарниры. Путь немалый до кузницы. Да ещё эта невыносимая жара… Старик Егордан смахнул платочком пот с лица, постоял немного, опираясь на тросточку и, поглядев по сторонам, тяжело вздохнул: “Лето выдалось засушливое…
Ещё несколько таких дней, и вся зелень сойдёт. К тому ещё эти проклятые кузнечики. Сколько их! Тьма-тьмущая… В некоторых сенокосных угодьях ни травинки не осталось после них. Нет сена – нет корма для скота. Вот и серьёзный удар для крестьянских хозяйств –беда и только…”, – с такой невесёлой думой старик Егордан осторожно спустился в низину, где находились ремонтная мастерская и гаражи.
А ведь были времена, когда здесь была сосредоточена вся совхозная техника. У гаражей, мастерской было многолюдно, шумно. С раннего утра до поздней ночи ревели трактора, машины… Теперь же – тишина. Брошенные гаражи дверными проёмами “смотрят” как бы с укором…
Около маленькой сиротливой кузницы, где сейчас работают только кузнец и сварщик, возвышалась грузовая машина “Урал”.
Вокруг домика разбросаны всевозможные железяки: остатки труб и деталей техники. Возле сварочного агрегата, в тени, собралось несколько мужчин, которые, покуривая, о чем-то шумно спорили. Егордан подошёл к ним, поздоровался; мужчины приумолкли и потеснились, давая ему место присесть.
– Вот как раз подошёл и дедуля Егордан, ну-ка, скажи, как ты думаешь, какая пришла жизнь? – обратился к старику кузнец Степан, повозившийся на своём веку не с одним пудом железа, мастер своего дела.
Все повернулись к старику и с интересом ожидали его ответа.
– Я бы не сказал, что пришла хорошая жизнь, – сказал Егор-дан и, вздохнув, уселся на бревно в тени, положил тросточку рядом, бросил картуз на колени и, вынув платочек, тщательно протёр лицо.
– Да что ты, старик, ведь наступила прекрасная жизнь! Полнейшая свобода, как хочешь, так и живи – твоё дело. Вертись-крутись, да в богатстве купайся, не хочешь – так и нищенствуй. Гуляй или работай –твоё право. Разве это плохо? – пробасил шофёр Петро, коренастый, здоровый парень.
– Ну, конечно, говорить-то все мастера, а как трудиться… – процедил сквозь зубы сварщик Семён, щуплый, маленького роста, и недовольно окинул взглядом Петро.
– Нет, все зависит от самого человека. Ведь не секрет, что многие у нас нашли своё дело, – вступил в спор Айаал, молодой парень.
– Да, но я не вижу человека, который бы честным трудом разбогател. Только те, кто сплавляет товар втридорога, более или менее встали на ноги, – вступил в спор Василий, пожилой тракторист.
– Подождите! Давайте послушаем старика, – гаркнул Петро. – Мы, Егордан, затеяли спор о жизни, о прошлой и нынешней. Некоторые говорят, что было хорошо при правлении Усатого. По крайней мере, говорят, был порядок. А Меченый Михаил всё расстроил. Вот в чем суть нашего спора. Ну а ты человек, видавший немало в своей жизни, как считаешь?
– Я не сожалею о прошлом, не ругаю и нынешнюю жизнь. Конечно, было трудно, были непростые времена. Но мы никогда не теряли веру в будущее, трудились день и ночь без устали. Во времена Сталина было с одной стороны неплохо. С особым воодушевлением организовывали первые артели, колхозы. Появились новые посёлки, сельские центры. Победили и кровопролитную войну, Великую Отечественную. Думаю, немалую роль сыграло и то, что в стране был порядок, железная дисциплина, – сказал Егордан, как бы размышляя вслух, спокойно поглядывая на всех.
– Дедуля, ты что, Сталина хвалишь? Разве можно добрым словом вспомнить человека, который за малую провинность, в сущности, за ничего, сгноил сотни людей в тюрьмах и в лагерях? Под страхом смерти держать дисциплину – не велика сила. А от колхозов, совхозов, которые появились под его нажимом, известно, что осталось под конец. Разве, что этот хлам, в котором мы живём. Ведь правда? – укоризненно сказал Трофим, молодой усатый парень со смелым взглядом.
– Время было такое, когда решительно менялся весь уклад жизни. Необходима была железная дисциплина, чтобы установилась советская власть. Конечно, были разные руководители, которые под именем Сталина творили свои тёмные дела. Кто это сейчас докажет? – сказал Егордан, укоризненно взглянув на Трофима. Он некоторое время молча курил, думая про себя: “Вам, молодым, откуда знать? Борьба за власть, изменение привычного уклада жизни, кажись, не детская забава. И теперь нелегко. Ещё неизвестно, что будет, какая случится передряга. Смотрите, великая, могучая Россия забурлила, как кипящая вода в котле…”
– Что бы ни говорили партократы, коммунисты установили никчёмную жизнь. Никому она не нужна эта советская власть, это уж точно! – сказал Айаал.
– Вот это неправда! Если бы не было коммунистов, не выжили бы мы, якуты, здесь, в деревенской глуши. Некоторые из своей вонючей юрты так и не вылезли бы на свет. Были бы сейчас батраками, хамначчитами. И с чем сравнить то, что советская власть дала нам ученье, знания? Айаал, вот помню, как твой дед Хатан Хабырыыс радовался своему новому дому, когда всем миром строили этот посёлок. В то время все помогали друг другу, сколько новых построек появилось здесь! О, как люди радовались новым домам! Всюду было светло от свежих бревенчатых изб. Разве их сравнишь с маленькой якутской юртой? Вот было время чистого энтузиазма. За короткий срок мы силами односельчан построили новые здания, школы, клубы. Никого не было, стоящего в стороне. Эти дома и сегодня крепки, послужат ещё не один год.
– Да, верно. Егордан правду говорит. Сегодня смотрите, и депутаты стали открыто поговаривать, что Бачыгыратар Василий – баай[4], батрак Хачыгыр и им подобные могут вновь появиться. Значит, наше рыночное время опять может поделить нас на богатых и бедных, – сказал Степан, проведя рукой по своей редкой бородке и хитро прищурился.
А Егордан снова погрузился в свою думу. “Да, что бы ни говорили, были трудные времена. Простой сельский люд как всю жизнь горбатился, так и остался. И летом, и зимой без единого просвета трудились по указке сверху – “за колхоз”, “за совхоз”, “за народ”… Но всегда верили в лучшую жизнь, да и отношения между людьми были хорошие. Что бы ни было, двигались к прогрессу”, – старик приободрил себя и, звучно крякнув, вновь прислушался к спорщикам.
– Нет, что ни говори, коммунисты перебрали. Как номенклатурным работникам им был везде ход. Всё равно лучше жили, чем простой люд. Так что и спорить нечего, – Петро бросил папироску под ноги и с силой наступил на неё.
– Но это о руководителях. Ведь говорят, что “рыба гниёт с головы”, а при чем тут простые коммунисты из трудового народа? Да, были люди, честные труженики, энтузиасты. Их не сравнить с нами; с утра до ночи трудились, не разгибая спины. И жили в согласии с землёй-матушкой. Всегда находились в передовиках. Вот отец Василия был настоящим коммунистом. Трудился, не покладая рук. Да что говорить, раньше не пасовали перед трудностями. Любое дело спорилось у них, – старик Егордан как-то сердито выдохнул.
– А что осталось от их труда? Как жили трудно, так и живём. Что-то не видно всеобщей благодати. В самую точку сказано о прошлой жизни – “прозябание”, – упрямо возразил Трофим.
– Ну, конечно. Делать тебе нечего, вот и говоришь! А что забыли про радио и свет? Ведь во все сельские глубинки были проведены разом! А какой диковиной казалась “железная коняга”? Сегодня посмотрите, у каждой семьи свои хоромы. А машин, мотоциклов сколько стало? Даже молокососы на своём транспорте разъезжают. Что-то не помню про какое-то “прозябание”. Наоборот, все были при деле, каждый вносил в общее дело свою лепту, вот, пожалуйста, и развитие. А сейчас вам и на малое расстояние подавай машину! А мы в своё время могли и на лошади и на быке добираться до города, – под конец взвился Егордан.
– Не волнуйся, старик. Вот скоро опять усядемся на твоих быках, лошадях. Цены растут и на бензин, и на солярку. Так что машины и трактора поставим на выставку, все будем ходить на своих двоих, зато все будем здоровы, – захохотал Айаал.
– Да-а. Если так дела дальше пойдут, жизнь в селе действительно заглохнет. Вот возьмите, крестьянские хозяйства. Никакой переработки и, следовательно, никакой торговли ни мясом, ни молоком. А заморские продукты так и льются, как манна небесная. Большинство в посёлке шатается без дела. Выпускникам средних школ и вовсе здесь, в селе, делать нечего. Отсюда всю ночь гулянки, пьянки. День превратили в ночь. Такие условия для них сами мы создали, — сказал сварщик Семён и грустно вздохнул.
– Да, Семён прав. И сегодня живём в непростое время. Трудно в селе выжить в одиночку. Как быстро потеряли веру в прошлые идеалы! Неужели прожили впустую? Нет, чтобы ни говорили, я доволен своей жизнью. Сейчас каждый норовит перехитрить другого, обсчитать каждого и разбогатеть. И отношения между людьми не те – нет ни жалости, ни милосердия, – дед Егордан съёжился и пристально посмотрел на распахнутые двери гаража.
Огромное здание, как некое чудище с открытой пастью, чернело дверными проёмами, будто готовилось все разом проглотить. Одно дверце было снято с петель и выброшено к стенке. А несколько старых колёс внутри гаража дополняли страшную картину – чудище пристально “смотрело” на спорщиков. Старик вздрогнул и, отогнав невесёлые мысли, прислушался к разговору.
– Сейчас ни телевизору, ни радио довериться нельзя. От них остаётся только звон в ушах. Не знаешь, где правду говорят, – сказал Василий – тракторист, как человек окончательно запутавшийся.
– Василий прав. Все сегодня стали политиканами. Всё нам надо знать, и про то, что творится у черта на куличках. А вот, что у самих под носом, мало кого волнует. Могу поспорить, везде на больших собраниях в любом уголке наслега, все решается только по трём-четырём выступлениям одних и тех же стариков. А где молодые? – Егордан резко взмахнул рукой.
– Правильно Егор. Молодёжь абсолютно пассивна. Плохо посещает собрания. А вот если покажут какой-нибудь паршивый фильм, будь то индийский или эротика, то в клубе негде и яблоку упасть. Вот так и относимся к жизни. А бедные старики твердят только о своём, да мало кто их слушает, – кузнец Степан поддержал старика.
– Вот обо всем этом надо смело говорить на собраниях, а не так где-то в углу. Здесь и кроется наша беда. Вы, молодые, не приучены говорить о наболевшем открыто. В нужное время следует высказываться. Вот тогда и придёте к согласию, вместе преодолеете любые трудности, – сказал Егордан о своём сокровенном.
–А что толку на собраниях говорить-то? Твоё мнение никого не интересует. Лишь бы быстро набрать нужные голоса, и все. Чем чепуху молоть, лучше так походить. Поспокойнее будет, – отмахнулся Айаал.
– Жизнь доказала несамостоятельность коллективного хозяйства. Многие тогда выживали за счёт чужого труда. А сейчас каждый трудится для себя, получает выгоду только своим трудом. Вот где кроется ошибка прошлой жизни. Ничего, скоро крестьянские хозяйства поднимутся. А всякие товарищества, общие предприятия само собой исчезнут. Это вопрос времени, – бросив на ходу, Трофим направился к своей машине. Огромный “Урал” взревел и, неуклюже повернувшись, тронулся с места.
Егордан взглянул вслед машине и, помолчав, сказал:
– Не думаю, что, живя по алаасам[5], как в старину по отдельности, далеко не пойдёте. Недаром говорят, что “сила народа в единстве”. Об этом надо помнить всегда. Следует трудиться, не теряя времени даром. Вот тогда и добьётесь лучшей жизни. А критиковать жизнь стариков – и ума не надо. Я думаю, мы все-таки заслуживаем уважения. Не следует перечёркивать прошлое, – Егордан встал, надел кепку и, прихватив тросточку, проковылял домой. Из-за взбудоражившего всю его душу спора даже забыл про своё дело к кузнецу.
Он был сильно огорчён. Более того – обижен. Всю его жизнь перечеркнули одним махом. Да, и нашли слово-то какое “прозябание”. И Советская власть им оказалась поперёк горла. Его поколение жило настоящей жизнью – борьбой.
Сколько труда вложено, сколько сил отдано за светлое будущее. Трудились, не разгибая спин, несмотря на голод и холод. Но никогда не теряли надежду на лучшее завтра. Верили, что дети, внуки, будут жить, не зная горя.
Старик Егордан, с трудом преодолев высокую горку, засеменил мелкими шажками по дороге. И вскоре исчез в пелене пыли, которая густо укрывала посёлок.
Солнце неистово палит своими яркими лучами, всё притихло в ожидании спасительного ливня. Наступит благодатное время: засохшая земля дождётся живительной влаги.
1993 г.
Остановитесь
Бабка Алексес, купив продукты, вышла из магазина. На улице нависло осеннее облачное небо, силуэты каменных домов в сумерках виднеются как глыбы, собирающиеся раздавить любого. Плавно падающий снег, время от времени под порывом усиливающегося ветра, больно сечёт глаза и лицо. Алексес, боясь упасть, ощупывая ногами ступеньки, стала осторожно спускаться с высокого крыльца магазина.
Несколько лет назад со стариком переехали в город. На старости, с наступлением поры, когда невмоготу стало заготавливать дрова и воду, старику – участнику Великой Отечественной войны выделили однокомнатную квартиру в каменном доме. Сейчас, хотя и ограничены четырьмя стенами, очень довольны тёплой благоустроенной квартирой. Летом выезжают в родные места, подправляют старый домик, встречаются, от души беседуют со знакомыми, беззаботно проводят досуг, наедаются молочных яств, возвращаются оттуда отдохнувшими. Вот в последнее время, когда цены на еду, одежду повысились, жить стало сложнее, двум малоимущим пенсионерам денег, кажется, и вообще не хватит.
На нижней ступеньке крыльца стоит какой-то старик с растрёпанными, всклокоченными волосами, протягивая ладонь за милостыней. В видевшей виды, облезлой шапке, лежащей перед ним, рассыпано несколько мелких монет. Увидев все это, старушка остановилась: “Неужели такое время наступит и для меня?”. Дрожащей рукой из сумки вытянула пятирублёвку и положила в ладонь старика. Мужичок закоченевшими пальцами замял деньги в кулак и шёпотом поблагодарил:
– Спасибо, сестричка, Бог тебе помощь!
У Алексес появилось настроение от того, что хоть и чуточку, но помогла человеку.
Волоча тяжёлую сумку, остановилась на переходе через улицу, наблюдая за нескончаемой вереницей снующих туда-сюда машин. Как их много, сегодня движение не прекратится. Вдруг рядом оказались два молодых парня.
– Ну, чё, бабуля, не можешь перейти улицу? Дай скорее сумку нам, мы сейчас поможем перейти дорогу, – и странно осмотрелись вокруг. Алексес, обрадовавшись, захотела поблагодарить.
– Оо, детки мои… вот милые мои… На старости лет перестала видеть и слышать. Машин так много, не то, что на селе. Гляди, вот-вот задавят…
Парни, взяв Алексес за локти с обеих сторон, с сумкой стали переходить широкую дорогу. Бедняжка старушка, как человек, нашедший добровольных помощников, бодро засеменила ногами. Дойдя до середины дорожного полотна, парни резко отдёрнули руки, не выпуская из рук сумку, сиганули между машинами. Алексес сперва ничего не поняла, затем, увидев убегающих с её сумкой парней, перепугалась:
– Остановитесь, сынки, что с вами? Деньги мои, продукты… Ох, как можно! Как теперь прожить? Пенсию крохотную забрали. Старичок мой… – к горлу старушки подкатил комок, она стала задыхаться. Протянув руку в сторону исчезающих между людьми парней, упала на землю. В глазах промелькнули молоды счастливые годы, родные места, отчий дом… А вокруг свистит колючий ветер, круговертью поднимает снежинки, парят тёмные облака, бесконечным потоком движется лавина машин…
1993г. апрель
Боль
В окнах больничной палаты забрезжил свет. Николай во сне услышал стук: “Ой-ой, что так заныло… Кто стучится? Почему не открывают!” – и проснулся, вспомнив, что он в больнице. “А это Гаврил, чтобы унять боль в ноге, колотит им пол. В последнее время в центральной больнице старику стало хуже. Говорят, сам хирург Насыров отказал в операции. Значит, плохи дела у бедняги”, – Николай кашлянул, показывая, что проснулся.
– Что, Гаврил, нога сильно беспокоит?
– Да-а, не говори, Ноет… Всю ночь не смог заснуть. Не думал, не гадал, что изведаю в старости такую болезнь. Сколько в жизни исходил по воде, по снегу? Приходилось и босыми ногами бродить по ледяной воде. И было хоть бы что ногам, а теперь вот схватило. Беспрестанно ноет. Боль невообразимая. Немного поспать бы, а не даёт…
– Дедуля, на мой взгляд, тебе помог бы ипликатор. Говорят, от многих болезней спасает, – воскликнул Васька, одеваясь на соседней койке, и бойко поглядел на всех.
– Ну, милок, не знаю, о каком лекарстве говоришь. Хорошо было бы, конечно, попробовать. А как говоришь, Васька, лечатся-то? – поинтересовался Гаврил.
– Очень просто, дедуля, они похожи на пуговки. Но на них шипы. Прикрепляешь эти пуговки на ткань и держишь на больном месте. Например, ты можешь бросить на пол и наступить на них больной ногой. Наверное, помогло бы.
– Да, хорошо бы. Весной, когда впервые ложился здесь, давали какую-то мазь. Ведь помогло. Через две недели выписался. Хорошо было бы и сейчас выздороветь, – Гаврил посмотрел на свои опухшие ноги. “Да-а, старость не радость, верно говорят люди. Гаврил в молодости был заядлым охотником, сильным и энергичным. А теперь вот в кого превратился. Вчера его домашние говорили, что надежды нет. Из-за его плохого кровообращения. От старика скрывают, догадывается или нет?” – думая про себя Николай, взял полотенце и вышел умываться.
– Гаврил, закажи дочери эти ипликаторы. Продаются в нашем магазине. Пусть пришьют их к кусочку ткани и принесут тебе. Шипы должны боль утихомирить, – подбодрил Васька старика.
– Погоди, Васька, а шипы для открытой раны не опасны? – Гаврил тихо спросил парня. Васька посмотрел на ноги старика и задумался.
Николай, вернувшись в палату, сразу понял, о чём здесь говорили:
– Гаврил, во время обхода спроси у врачей насчёт этих ипликаторов. Спросить не грех.
Затем все приумолкли. Нет хороших болезней. Все они одинаковы своей бедой. Пока молоды, никто не задумывается, что люди, в сущности, гости на земле. А болезнь не выбирает между старыми и молодыми.
– Да-а, боль ужасная, пальцы застыли, не шевелятся. А покраснение идёт вверх. Беда, да и только. Не знаю, к ногам вернётся ли жизнь, – пролепетал старик.
– Гаврил, а если ноги ампутировать, – ляпнул Васька.
– Э-э, милок, не неси чушь. Как мне, старику, обходиться без ног? Кто за мной будет ухаживать? Старуха у меня сама вся больная. Хирург Насыров отказал. Говорят, сказал, что слишком я старый, сердце не выдержит. А что делать ума не приложу, – старик опустил голову. Васька решил подбодрить его:
– Э-э, дедуля, сейчас много разных народных целителей. Лечат биотоком. Обратиться бы к ним. Обязательно помогли бы.
– Верно, Гаврил, знахарей много. Очень хвалят одного старика, который живёт в Дебие. Нынче летом мои родственники были у него. Очень хвалят. Может, он поможет, – Николай сказал, сам надеясь на чудо. Гаврил посветлел. Опять появилась какая-то надежда:
– Ну да, про старика-знахаря я слышал. Может попросить детей свозить к нему? Вдруг поможет.
– Да, Гаврил, посоветуйся с детьми, – обрадовался Васька и вышел из палаты.
Прошли дни. Больные втроём лежат в своей палате, притихшие от тяжёлой думы. Гаврилу стало хуже. Родные по его просьбе съездили к знахарю в Дебие. Но он отказался, услышав о возрасте старика.
С тех пор Гаврил слег. Дочь с зятем приходят каждый день.
Васька сегодня выписывается. Молодой, он быстро преодолел недуг. Николай тоже собирается. “Странная штука жизнь. Если даже взять нас троих. Вот Васька. У него молодой организм, поэтому выздоровел. Будет так же беспечно трудиться, радоваться жизни. А мне, как человеку пожилому, придётся быть осторожнее, вечно беречься. Вот Гаврилу хуже всего. Подходит, видимо, конец. Да, жизнь прожить сложно, разом не выскажешь, да-а…” – думая про себя, Николай уложил вещи.
– Ну, Гаврил, не падай духом. Летом вместе постреляем турпанов, – Васька попрощался со стариком.
– Ну, паренёк, всего хорошего. Что теперь говорить, охота на турпанов – теперь уж забава не для меня. Хотя мне восемьдесят, помню свою молодость, как день вчерашний. О, жизнь, как быстро пролетела! Когда говорили старики, что “жизнь – миг; что она подобна скорости птицы, пролетающей за окном”, я, юнец, не верил им. Вот такие дела. А вы будьте здоровы, никогда не болейте. Что человеку нужно, так это крепкое здоровье. Ну, а мне бедному… – всхлипнул старик, и слезы заструились по лицу.
Васька не выдержал. Кивком головы быстро попрощавшись с ним, выбежал из палаты.
– Гаврил, дедуля, прощай… Не держи на нас зла. Терпи… – Николай подал руку и крепко сжал трясущуюся ладонь Гаврила.
– Николай, ты тоже не падай духом. Преодолей свой недуг. Поддержи свою жену, детей, не болей… – благословил Гаврил Николая.
Николай тихо вышел. Старик остался один в палате. Солнце спряталось за тучей. Наступила невыносимая тишина.
1991 г.
Перевод с якутского Саргылааны Алексеевны Бродниковой
[1] Тымныы – як. яз. холодно.
[2] Чылыгрыайка – як. яз. телогрейка.
[3] Суох – як. яз. нет.
[4] Баай – як. яз. зажиточный.
[5] Алаас – типичное для равнинной Якутии геологическое образование и форма рельефа.
