Драма
Степан Сивцев – Хамалҕа
Пьеса в двух актах
«Чёрное письмо. Нить надежды»
Действующие лица:
- МААЙА – якутская женщина, мать Кэнчэри.
- КЭНЧЭРИ (голос, видение) – сын Маайи.
- ЛЮДМИЛА ВАСИЛЬЕВНА – председатель Совета ветеранов.
- НИКОЛАЙ ХОЛУМТАНОВ – глава наслега.
- КЮННЯЙ – молодая учительница, влюблена в Кэнчэри.
- ХАНГЕРЕЙ – аварец, слепой боец.
- БАБУШКА МАВРА – старейшина.
- ОЛЬГА КУЗЬМИНИЧНА – учительница биологии.
- ОЛЕСЯ ВАДИМОВНА – завуч школы.
- МУЖЧИНА В ПУХОВИКЕ – чиновник.
- МЕДСЕСТРА (в Донецке).
- ГОЛОСА ЖЕНЩИН – жительницы наслега.
АКТ ПЕРВЫЙ
СЦЕНА 1
Хотон. Темнота, холод. Звук ветра. Маайа доит корову. Пар от дыхания. Внезапно с громким скрипом открывается дверь. В проёме – Николай Холумтанов и Людмила Васильевна. Людмила Васильевна держит в руках казённый листок.
ЛЮДМИЛА ВАСИЛЬЕВНА (стоит в дверях, не решаясь войти дальше. В руках у неё листок. Голос тихий, надтреснутый, но она пытается держаться)
Маайа Петровна…
Делает шаг вперёд, дверь с скрипом закрывается. Молча смотрит на Маайу, потом на папку.
ЛЮДМИЛА ВАСИЛЬЕВНА У меня тут… извещение. Из военкомата. И телефоны… Куда можно звонить. И адреса.
Голос срывается, она откашлялась, пытаясь взять себя в руки.
ЛЮДМИЛА ВАСИЛЬЕВНА «Пропал без вести»… Сама понимаешь, что это значит. Но это ничего не значит, чёрт возьми! В сорок третьем моего дядю так же искали… Мама до семидесятых годов ждала, письма в Министерство обороны писала… Всю жизнь на «может быть» прожила.
Протягивает папку, но Маайа не берёт.
ЛЮДМИЛА ВАСИЛЬЕВНА Держи. Потом… потом пригодится. Когда отойдёт первый шок. Мы с вами. Мы, вдовы и матери… мы сильнее, потому что друг у друга есть. Ты не одна.
Маайа замирает. Ведро падает. Она медленно опускается на колени на соломенную подстилку. Молоко растекается по полу. Звук капель громче любых слов.
Голос за кадром: «Кэнчэри. Её солнышко. Её каменная стена…»
СЦЕНА 2
Дом Маайи. Она бродит по комнате, трогает вещи сына: учебники, тельняшку, фотографию с отцом у трактора. Взгляд пустой.
МААЙА (шёпотом) Комната… Она ведь живая. Помнит его дыхание, когда он спал, сметая чубом эти обои. Помнит скрип пера над учебниками до утра… А этот запах… смесь табака, ветра с озера и чего-то молодого, острого… Он ещё здесь.
Но теперь эта комната – как гроб. Гроб без тела. В ней тишина давит, гудит в ушах. Раньше я боялась, что он там, на войне, в грохоте… А он здесь, в этой тишине… Он везде! В каждой щели! В каждом отблеске на полу!
Её голос смягчается, становится почти улыбчивым от воспоминания, но это лишь усиливает боль настоящего.
МААЙА Помнишь, Кэнчэри… как отец возвращался поздно вечером с работы? Очень уставший, он, сидя на диване, засыпал. А ты караулил у плиты, когда закипит суп, и бежал к отцу с криком: «Ура-а! Бульбукает, папа, бульбукает!! Иди кушать!» И отец просыпался, поднимал тебя на руки, и вы, счастливые, шли ужинать…
Её голос снова срывается, возвращаясь к пустоте.
МААЙА А теперь… А теперь эта тишина. Ничего не «бульбукает». Никто не кричит «ура». Никто не разбудит… Никого не разбудишь…
Я закрою глаза и вижу тебя: маленьким, прибежавшим с речки, мокрым, с рыбой в руках… «Ийэ, глянь!» А потом открываю — и вижу эту пустоту. И эта пустота кричит. Кричит без голоса.
Куда ты подевался, мой мальчик? Где твоя улыбка, что солнца была ярче? Где твои руки, сильные, умелые, что и трактор починить, и меня, старую, обнять могли? Я носила тебя под сердцем, кормила, растила… И что теперь? Государство прислало бумажку… «Пропал». Будто ты вещь, а не душа! Будто письмо – это ответ!
Нет… Нет! Пока я дышу, ты не пропал. Пока бьётся моё сердце, оно бьётся и для тебя. Я выцелую, вымолю, выскребу тебя из любой беды! Я стану этой землёй, этим небом, этим ветром, что найдёт тебя и принесёт домой! Я… я не могу смириться с тишиной…
От этого мощного выплеска эмоций она почти падает от изнеможения. Чтобы устоять, она делает шаг к сундуку. Дыхание её прерывисто. Монолог закончился, оставив в воздухе дрожь. Теперь она ищет спасения в звуке, в памяти, запечатлённой в инструменте.
Она подходит к сундуку, достаёт хомус.
МААЙА Лежит мой сыночек где-то в госпитале… без памяти… Или в плену… Жив! Должен быть жив!
Садится у печки, прижимает его к зубам. Дрогнувшим пальцем дотрагивается до язычка. Раздаётся низкий, вибрирующий гул. Маайа зажмуривается, меняя форму рта. Звук трансформируется, появляются высокие, жалобные обертона. Внезапно она замирает.
Свет в комнате меркнет, оставляя лишь луч на Маайе и пустом пространстве напротив. Из темноты, рождаясь из звука хомуса, проявляется фигура КЭНЧЭРИ. Он в военной форме, но полупрозрачный, как дымка. Он сидит на краю своей кровати, как сидел при жизни.
ГОЛОС КЭНЧЭРИ (не с губ, а из самой атмосферы комнаты, тихий, с вибрацией, похожей на звук хомуса) Ийээ… Ийээ…
Маайа не открывает глаз, но её лицо искажается от боли и надежды.
МААЙА (шёпотом, в такт музыке) Кэнчээри… Сынок… Ты где? Где ты?
ГОЛОС КЭНЧЭРИ Далеко, ийээ. Очень далеко. Здесь вокруг все белым-бело. Не от снега. И от света. Всё время светит солнце, но оно не греет.
МААЙА (почти не дыша) Ты жив? Скажи, ты жив?
Пауза. Фигура Кэнчэри медленно качает головой.
ГОЛОС КЭНЧЭРИ Я не знаю. Я не чувствую ни холода, ни голода… но я помню их. Помню, как хотел есть. Очень хотел, ийээ. Как в детстве, после школы.
МААЙА (слёзы текут по её щекам, но она боится пошевелиться, чтобы не спугнуть видение) Я накормлю тебя, сынок. Я всё приготовлю. Самых жирных карасей, карасей с озера… Ты же помнишь их вкус?
ГОЛОС КЭНЧЭРИ Помню… И чай твой с чабрецом помню. И твои руки, ийэ… Тёплые…
Фигура начинает медленно таять, становиться более прозрачной.
МААЙА (испуганно, пытаясь удержать звук хомуса) Не уходи! Не оставляй меня! Скажи, что мне делать!
ГОЛОС КЭНЧЭРИ (еле слышно, как эхо) …Голоден… Мама… Все мои ребята… голодны…
Фраза «Все мои ребята… голодны…» звучит как набат, переворачивая личную боль в общую миссию.
Фигура Кэнчэри полностью растворяется в темноте. Звук хомуса обрывается.
Маайа резко открывает глаза. Хомус со звоном падает на пол. Она одна в холодной, тихой комнате. Она тяжело дышит, смотрит на пустую кровать. Лицо её преображается: слёзы ещё не высохли, но в глазах зажигается огонь решимости.
МААЙА (уже не шёпотом, а твёрдо, в пространство комнаты) Голоден… Он голоден! Все они голодны!
Она поднимается, подхватывает упавший хомус, прижимает его к груди. Её следующая реплика звучит как клятва.
МААЙА Накормлю. Обогрею. Я тебя найду. Я вас всех найду.
ГОЛОС КЭНЧЭРИ (из ниоткуда) Ийээ… Я жив. Только здесь очень холодно, и я очень голоден, мама.
Маайа резко открывает глаза. Хомус выпадает из рук. Она одна.
МААЙА (стремительно) Голоден… Он голоден!
СЦЕНА 3
Озеро. Рассвет.
Маайа, проваливаясь в снегу, выходит на лёд озера. Ветер свистит, поднимая снежную пыль. Она несёт пешню и свёрнутые сети. Озеро огромно, безлюдно и безмолвно в утренней мгле. Она останавливается в центре, оглядывая бескрайнюю белую равнину. В её движении — отчаяние, но и решимость.
Прежде чем начать бить лунку, она снимает рукавицу, опускается на колени на холодный лёд. Она не кричит, её голос вначале тих, почти срывается на ветру, но с каждым словом набирает силу, обращаясь к невидимому могуществу.
МААЙА (голос, прерывающийся от холода и волнения) Кюех Боллох Тойон! Владыка вод! Хозяин озёр и рек! Ты, кто спит подо льдом в полтора аршина толщиной… Ты, кто шевелит во тьме рыбьи стаи, как пастух стада… Услышь меня! Внемли голосу матери!
Она кладёт ладони на лёд, как бы пытаясь дотронуться до того, кто под ним.
МАЙЯ Мой сын… моё солнышко, Кэнчэри… пропал. Голоден он там, в далёкой стороне, где твои воды не текут. Голодны его товарищи. А у меня… у меня нет ничего, кроме этого озера. Твоего озера.
В её голосе прорывается мольба, смешанная с отчаянием.
МААЙА В прежние времена, в голодные зимы, к тебе взывали старики, и ты не отказывал! Ты посылал рыбу, чтобы род не пресёкся! Чтобы дети жили!
Я не для себя прошу! Не для своего живота! Я… я для него прошу! Для его жизни!
Дай мне улова, Хозяин! Дай мне карасей жирных, чтоб хватило накормить не одного моего сына, а всех его братьев по оружию! Дай мне силы твоей водяной, чтобы я могла пробить эту толщу льда и одиночества!
Она поднимает голову, и её слова уже не просьба, а почти что договор, клятва.
МААЙА Ты дашь мне рыбу – а я дам им жизнь. Ты поделишься со мной щедростью своей – а я превращу её в надежду. В посылку, что дойдёт туда, куда ни моя рука, ни твоя вода не достигнет.
Я не требую. Я умоляю. Как мать. Во имя всех матерей, чьи сыновья когда-либо уходили за горизонт и не возвращались.
Кюех Боллох Тойон! Не оставь нас в эту лихую годину! Дай знак! Дай рыбы!
Она замирает, прислушиваясь. Только ветер воет в ответ. Но в её позе — напряжённое ожидание. Она ждёт не слов, а действия. И она сама становится его орудием.
С последними словами она с силой встаёт, хватает пешню и с криком, в котором слились все её боль и надежда, начинает бить по льду.
МААЙА (бьёт пешнёй) Дай! Рыбы! Для моего сына!
Удары раздаются гулко и ритмично, как удары сердца.
(Затемнение)
(Голос за кадром или надпись: «Следующий день. Утро»)
СЦЕНА 3-Б
Озеро. Утро. Проверка сетей.
Новый день. Такой же морозный. Маайа идёт по льду к месту, где оставила сеть. Её плечи ссутулены, во всей позе – готовность к горькому разочарованию. Она почти подошла к вешке.
Внезапно — резкий, разрывающий утреннюю тишину крик!
ВОРОН (пролетая низко над самой её головой) Кар-р-р!
Маайа вздрагивает и замирает на месте, сердце заколотилось. Она поднимает голову, провожая взглядом чёрную птицу.
ВОРОН (удаляясь) Кар-р-р!
Она судорожно сжимает амулет на груди, губы её шепчут беззвучную молитву. В глазах – вспыхнувшая искра надежды, смешанная со страхом: «А вдруг не третий?»
Пауза. Тишина. Кажется, всё кончено.
И тогда – третий, уже еле слышный, но отчётливый крик доносится с дальней опушки леса.
ВОРОН (совсем далёкий) Кар-р-р!
Маайа стоит неподвижно, впитывая этот знак. Затем её осеняет: знак пришёл не тогда, когда она просила, а сейчас, прямо перед проверкой! Это не просто ответ — это указание к действию, подтверждение, что её ждёт удача СЕЙЧАС.
Её осанка меняется. Плечи расправляются. Она решительно подходит к лунке, и её руки в рукавицах уже не дрожат, когда она хватает верёвку сети. Маайа вытягивает сеть, полную отчаянно бьющейся, живой рыбы. Она не просто смотрит на улов — она впитывает его глазами, душой. Она медленно опускается на колени на холодный лёд, протягивая руки над серебристой, трепещущей жизнью, но не прикасаясь к ней, как к святыне. Её голос, поначалу тихий, набирает силу, превращаясь в ритмичное, почти песнопение.
МААЙА (с глубоким, почтительным поклоном к лунке) Кюех Боллох Тойон! Могучий Хозяин Глубин! Ты не отвернулся! Ты услышал голос материнского сердца! Ты принял не мои слова – ты принял мою боль, что острее любой пешни! И ты ответил! Не каплей, а целым озером щедрости!
Она проводит рукой над рыбой, чувствуя исходящую от неё жизненную силу.
МААЙА Вот они – твои серебряные посланники! Каждая чешуйка — как слеза радости, что ты пролил на моё горе! Каждый вздох жабр – как обещание, что жизнь сильнее смерти!
Ты не просто дал мне рыбу, Владыка! Ты дал мне оружие против голода! Ты дал мне нить, чтобы вытянуть из тьмы моего сына и всех его братьев!
Ты вложил в мои руки не сеть — ты вложил в них саму надежду!
Она поднимает голову к небу, и её голос звучит уже не только как благодарность, а как клятва.
МААЙА Клянусь духом огня моего очага и кровью, что течёт в моих жилах! Я не растранжирю твой дар! Каждую рыбку я обращу в стужу для врага моего сына! Каждую крошку хлеба – в броню для его груди!
Я стану твоей рекой на земле, что несёт не воду, а жизнь! От моего порога до самых дальних окопов!
Отныне моя работа – это моя молитва тебе! Каждая посылка – это мой обет!
Она замолкает, переводя дух. Слёзы катятся по её лицу, но это слёзы силы, а не слабости. Она медленно поднимается, и её фигура кажется возросшей, наполненной новой, нечеловеческой силой.
МААЙА (тише, но с непоколебимой уверенностью) Спасибо, Отец-Хозяин. Отныне мы с тобой в одном деле. Ты – даёшь жизнь в воде. Я – несу её по земле. Наш договор скреплён.
Она не кланяется больше. Она с достоинством закидывает тяжёлый мешок на санки. Её уход с озера – это не уход просительницы, а уход полноправной союзницы могущественных сил, получившей их благословение на великое дело.
Свет медленно переходит на Сцену 4.
СЦЕНА 4
Дом Маайи. Она разбирает улов – целый мешок карасей. Стук в дверь. На пороге Кюнняй, глаза красные от слёз.
КЮННЯЙ Маайа Петровна… Мне приснился сон… Кэнчэри скакал на вороном коне… в кроваво-красный закат…
МААЙА (подходит, сжимает её руки) Он жив, Кюнняйка. Жив! Мне было видение! Он голоден! Надо отправить ему еду. Всем его товарищам!
Они начинают чистить рыбу, растапливают печь. Запах жареной рыбы наполняет дом.
КЮННЯЙ (вдруг останавливается) Маайа Петровна… Жареная рыба испортится, пока дойдёт. Надо что-то другое.
МААЙА (в отчаянии) Что же делать, Кюнняй? Там же голодают…
КЮННЯЙ завтра что-нибудь придумаем.
СЦЕНА 5
Школа. Педсовет.
КЮННЯЙ (обращаясь к коллегам) Маайа Петровна собирает еду для сына и других бойцов. Он голоден! Ей было видение!
ОЛЕСЯ ВАДИМОВНА (выслушав Кюнняй, делает паузу. Она смотрит не на коллег, а в окно, на школьный двор. Её руки лежат на столе, пальцы сцеплены. Говорит ровно, но каждый звук наполнен весом) Я получила от сына сообщение вчера. Три слова: «Мама, всё хорошо». И фотографию пустого поля. Я сидела и думала: чему я его учила? Решать квадратные уравнения? Знать даты войн? А как выжить в этом… в этом поле… я его не научила.
Поворачивается к залу, её взгляд становится собранным, «завуческим».
ОЛЕСЯ ВАДИМОВНА Так. Хватит. Решение принимаю на себя. Ольга Кузьминична, составьте список необходимого оборудования. Я согласую его использование после уроков. Кюнняй, вы возьмёте на себя координацию с учениками старших классов? Трудовая практика. Воспитание гражданской ответственности.
Мой сын тоже там. И я не могу ему помочь. Но я могу помочь Маайе Петровне. А помогая ей, я помогаю и ему. Потому что, если где-то там, в донецких развалинах, его накормит чья-то мать… может быть, и до меня этот кусок хлеба дойдёт. Нас, матерей фронтовиков, в селе семеро. Мы не просто поддержим. Мы организуем это. По всем правилам. И без правил.
ОЛЬГА КУЗЬМИНИЧНА (вскакивает с места, её глаза за стеклами очков блестят не от слёз, а от внезапной идеи) Погодите, погодите! Проблему с карасями можно решить! Совершенно точно!
Обращается напрямую к Кюнняй, жестикулируя, как на уроке.
ОЛЬГА КУЗЬМИНИЧНА Вы представляете, какая это биологическая ценность? Якутский карась! Это же кладезь белка, полиненасыщенных кислот! Жирность идеальная для энергетического баланса! (Поворачивается к завучу) Олеся Вадимовна, у нас же в кабинете химии вакуумный аппарат для опытов пылится! Сублимация! Лиофильная сушка! Мы заморозим рыбу, а потом в вакууме лёд испарится, минуя жидкую фазу! Получится лёгкий, стерильный порошок. Добавил горячей воды — и через пять минут готова уха, почти не уступающая по свойствам свежей! Это же гениально!
Простите, я, кажется, увлеклась. Просто… просто я помню Кэнчэри. Он на моих уроках биологии всегда так внимательно слушал про миграцию рыб. Говорил: «Ольга Кузьминична, природа – она ведь самая умная». Вот мы и поможем природе… и вашим сыновьям.
Энтузиазм заразителен.
СЦЕНА 6
Дом Маайи. Двор превращается в волонтёрский пункт. Женщины носят дрова, чистят рыбу, несут мясо. В центре – Бабушка Мавра. Она разложила на коленях оленьи шкуры.
БАБУШКА МАВРА Носки — хорошо, но в окопе шерсть отсыреет. Надо кэнчи шить. Меховые чуни. Чтоб нога в настоящем меху была. (Обращаясь ко всем) Мне в сорок первом двенадцать было. Мы тоже шили. Для разведчиков, для снайперов. Руки иголки исколют до крови, а ты шей, потому что знаешь – бойцу там теплее будет. От этого тепла и меткость лучше, и сила держаться.
Женщины молча слушают, её слова висят в воздухе, сильнее любых доводов.
Двор дома Маайи. Утро.
Работа кипит: одни женщины шьют, другие сортируют вещи, третьи упаковывают посылки. БАБУШКА МАВРА по-прежнему восседает у печки, руководя пошивом бахил. Вдруг в калитке появляется АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА. Она несёт большую берестяную коробку (туес) и плетёную сумку, набитую травами.
Её появление заметно не всем, но те, кто увидел, затихают и смотрят с почтением. Маайа, увидев её, откладывает работу и подходит.
МААЙА Агафья Степановна! Милости просим в наш шумный двор. Чем могу служить?
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА (ставит коробку на стол, оглядывает двор мудрым, спокойным взглядом) Слухами земля полнится, дочка. Слышала, вы тут силы свои в кучу собрали, чтобы нашим воинам помогать. Не могу я в стороне остаться. Не по чину это. Не по совести.
Она открывает берестяной туес. Оттуда поднимается терпкий, целебный запах.
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА Вот. Сбор мой. От простуды и хворей окопных. Чабрец, зверобой, багульник, лист брусничный. Заваривать как чай. Дух поднимет и тело укрепит.
Она передаёт туес Маайе, затем начинает вынимать из сумки маленькие мешочки, сшитые из кожи.
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА А это – другое. Настойки на кедровых орешках и кореньях сардааны. Несколько капель в воду – и раны меньше болят, сон возвращается. Для тех, кто с передовой, кто контужен.
ОЛЬГА КУЗЬМИНИЧНА подходит ближе, с интересом разглядывая мешочки.
ОЛЬГА КУЗЬМИНИЧНА Агафья Степановна, а это… это не противоречит традиционной медицине? Чтобы там, в госпиталях, проблем не было…
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА (смотрит на неё, не моргнув глазом) Врачи лечат тело, дочка. А это – для духа. Когда дух крепок, и тело заживает быстрее. А проблем… (машет рукой) Кладите в посылки без подписей. Кто захочет — тот разберётся. Кому надо – тот почувствует.
БАБУШКА МАВРА, не отрываясь от шитья, кивает.
БАБУШКА МАВРА Правильно. В сороковые мы тоже в кисеты, кроме махорки, ладанку зашивали. Щепотку родной земли. Или засушенный цветок. Солдатское суеверие, а сила в нём была огромная.
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА (достаёт последний, самый большой свёрток) А это – для вас, работницы.
Она разворачивает свёрток. Там лежат несколько пучков сушёной травы с мелкими цветочками.
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА Боровая матка. Заваривайте и пейте по вечерам. Силы вам подправит, нервы укрепит. Вам тоже беречь себя надо. Вы – наш тыл. Вы – корни.
Женщины переглядываются, некоторые смущённо улыбаются. Маайа берет один из пучков, вдыхает аромат.
МААЙА Спасибо вам, бабушка. Вы не просто травы принесли… вы надежду принесли. Что мы всё делаем правильно. Что наши предки с нами.
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА (кивая, обводит двор взглядом) Так и есть. Духи вашими руками работают. Продолжайте. А я… я потом ещё принесу. Знаю одно место, где целебный ягель растёт… для обеззараживания ран…
Она устраивается на свободном месте рядом с Бабушкой Маврой. Две старейшины, олицетворяющие связь поколений и традиций, теперь вместе руководят этой невидимой линией фронта – линией надежды и материнской любви. Работа во дворе продолжается с новым, одухотворённым усердием.
СЦЕНА 7
Тот же двор. Кипит работы. Подъезжает машина. Из него выходит Мужчина в пуховике.
АЛЕКСЕЙ ДМИТРИЕВИЧ (громко, но без злобы, скорее с административной интонацией) Прошу внимания! Здравствуйте. Я представитель районной администрации, Алексей Дмитриевич. Подскажите, кто здесь ответственный за эту… ну, за эту деятельность?
Воцаряется настороженная тишина. Женщины перестают работать. Вперёд выходит МААЙА.
МААЙА Я здесь хозяйка. Маайа Сивцева. А деятельность эта — помощь нашим сыновьям. Чем можем служить?
АЛЕКСЕЙ ДМИТРИЕВИЧ (вздыхает, делает заметку в планшете) Маайа Петровна, понимаете, ситуация… Нештатная. У нас вся помощь фронту, всё тыловое обеспечение – оно централизовано. Через официальные фонды, через военкоматы. Это вопрос контроля, отчётности, наконец, безопасности!
Он оглядывает двор с лёгкой брезгливостью, видя развешенную рыбу, шкуры.
АЛЕКСЕЙ ДМИТРИЕВИЧ А тут… Самодеятельность. Сами шьёте, сами сушите, сами куда-то отправляете. Вы представляете, какой это хаос? Если все начнут так делать? Нам же потом разгребать: а где сертификаты на эту рыбу? А кто несёт ответственность, если с этой едой что-то случится? Я вас умоляю, не создавайте нам проблем.
МААЙА (голос тихий, но слышный каждому) Молодой человек… А у вас есть сын? Который на СВО?
АЛЕКСЕЙ ДМИТРИЕВИЧ (сбитый с толку) При чём здесь… У меня дочь. Но я не понимаю…
МААЙА А я – мать. Мой сын, Кэнчэри, там воевал. На него пришла бумажка «пропал». И всё. А мне было видение. Он голоден. Голодны его товарищи. Разве это унизительно — кормить своего голодного сына? По вашим бумагам?
АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВА (раздражённо) Маайа Петровна, да вы что, в средневековье живёте? На дворе XXI век! Видения, духи… Война — дело государства, а не… не ворожбы над прорубью!
В этот момент медленно, с трудом, поднимается БАБУШКА МАВРА. Она не стучит палкой, а опирается на неё. Её голос тихий, но ледяной.
БАБУШКА МАВРА Молодой человек. Вы сказали «хаос». А я вам скажу, что такое порядок. (Она медленно подходит к нему.) В сорок первом был порядок. Приходили такие же, как вы, и говорили: «Сдайте тёплые вещи для фронта. Всё учтём, всё по спискам». А мы сдавали. А потом приходили и говорили: «Хлеб – для фронта. Мясо – для фронта». И мы отдавали последнее. А знаете, что было потом? Потом мы, пятнадцатилетние девчонки, тайком, ночью, вязали носки и варежки. И клали в них щепотку махорки, если удавалось раздобыть. Или ладанку. И передавали на передовую не по спискам. Не по вашему порядку. (Она смотрит ему прямо в глаза.) Этот «хаос», как вы изволили выразиться, и есть настоящий порядок. Порядок сердца. Он сильнее всех ваших бумаг. Потому что ваши бумаги могут потеряться. А материнское сердце – никогда. Победа куётся вот здесь.
Алексей Дмитриевич молчит. Он не краснеет от злости, а скорее бледнеет. Он смотрит на лица женщин: на суровое лицо Маайи, на мудрое – Бабушки Мавры, на молодое и решительное – Кюнняй. Он видит не бунт, а достоинство.
ЛЮДМИЛА ВАСИЛЬЕВНА (не вставая с места, говорит чётко, как на совещании) Алексей Дмитриевич, я председатель Совета ветеранов. Все наши посылки регистрируются, взвешиваются, и мы ведём учёт. Я могу предоставить вам реестр. Но остановить это – не в вашей власти. И не в моей. Это выше.
АЛЕКСЕЙ ДМИТРИЕВИЧ (отводит взгляд. Его голос срывается, он больше не чиновник, а смущённый человек) Я… Я просто выполняю указания. Мне поручено навести порядок… (Он делает шаг назад, к своей машине, запинаясь.) Я… доложу. О вашей… инициативе.
Он не поворачивается спиной. Он просто отступает, садится в машину и уезжает, так и не подняв глаз. Работа во дворе закипает с новой силой, но теперь в тишине чувствуется не гнев, а торжествующая, гордая уверенность.
Работа во дворе закипает с новой силой.
Занавес
АКТ ВТОРОЙ
Госпиталь в Донецке. Прифронтовая зона.
Полуразрушенное здание, приспособленное под госпиталь. Голые стены, кое-где висят простыни, отгораживающие койки. Воздух плотный, пахнет лекарствами, дымом, йодом и потом. Стоны, тихие разговоры, прерывистое дыхание. МААЙА, в поношенной зимней одежде, с большим, набитым рюкзаком за плечами, медленно проходит между коек. Её лицо измождено, но глаза внимательно, почти болезненно вглядываются в каждое лицо, в каждую повязку.
Она подходит к первой койке, где лежит молодой боец (РАНЕНЫЙ №1) с перевязанной головой и рукой. Он курит самокрутку, уставившись в потолок.
МААЙА (тихо, почти шёпотом, наклоняясь) Сынок, ты не видел моего сына? Кэнчээри? Якут? Сержант? Это его мама…
РАНЕНЫЙ №1 (медленно переводит на неё взгляд, в глазах – пустота и усталость) Якутов не видел. Тут все свои. А вы… вы к кому?
МААЙА
Сына ищу. Пропал.
РАНЕНЫЙ №1 (кивает, затягивается, кашляет) Понятно… Удачи вам, мать… (Отворачивается, закрывая глаза)
Маайа переходит к следующей койке. Там лежит мужчина постарше (РАНЕНЫЙ №2) с обожжённым лицом. Он не спит, просто смотрит в стену.
МААЙА Сынок? Ты не видел Кэнчэри? Якута?
РАНЕНЫЙ №2 (сиплым, уставшим голосом, не глядя на неё) Здесь, мать, не до национальностей. Все на одно лицо. Под бинтами. Своих ищете?
МААЙА (кивая, голос срывается) Сына.
РАНЕНЫЙ №2 (сочувственно, наконец поворачивая к ней лицо) Эх… Дай Бог вам найти. А мне… воды, если не трудно? Горло… сушит.
Маайа мгновенно достаёт из рюкзака бутылку, приподнимает его, помогает попить. Он пьёт жадно, вода стекает по подбородку.
РАНЕНЫЙ №2 (задыхаясь) Спасибо… Словно роса…
МААЙА (вытирает ему лицо краем платка) Есть ещё. Домашнее.
В этот момент из угла, за потрёпанной ширмой, доносится тихий, прерывистый, но настойчивый стон и бормотание на незнакомом языке. Маайа замирает. Что-то цепляет её за живое. Она осторожно заглядывает за ширму.
За ней на солдатской койке лежит ХАНГЕРЕЙ. Голова туго забинтована, повязка закрывает глаза. Он мечется в полудреме, его руки беспомощно сжимают край простыни.
ХАНГЕРЕЙ (в бреду, на своём языке) Эбел… Эбел… Сура… (Мама… Мама… Вода…)
Маайа замирает в шаге. Это не её язык, но интонация, сама суть этого крика, пронзает её материнское сердце.
МААЙА (подходя ближе, опускаясь на колени у койки) Я здесь, сынок… я здесь… Мама здесь…
Она осторожно берёт его горячую, исхудавшую руку. Хангерей вздрагивает, но не отталкивает её. Его пальцы слабо сжимают её ладонь, цепко, как ребёнок.
ХАНГЕРЕЙ (уже чуть отчётливее, но всё так же тоскливо) Эбел… Сура…
МААЙА (понимая) Сейчас, сынок, сейчас…
Она достаёт фляжку, подносит ему к губам, поддерживая его голову. Он с жадностью делает несколько глотков, потом замирает, тяжело дыша.
МААЙА (достаёт маленький термос) Есть ещё. Домашнее. Уха. Наша, якутская.
Она наливает немного в крышечку от термоса, подносит ложку к его губам.
МААЙА Открой ротик, сынок… вот так…
Она терпеливо кормит его, вытирая капли с его подбородка, как когда-то кормила маленького Кэнчэри. Хангерей начинает глотать – сначала с трудом, потом чуть увереннее. Его дыхание выравнивается, метание постепенно утихает. Он не отпускает её руку.
К ним подходит МЕДСЕСТРА, уставшая женщина в запачканном халате.
МЕДСЕСТРА (тихо, удивлённо) Ваш?
Маайа качает головой, слёзы тихо текут по её щекам.
МААЙА Нет… Но он звал мать… «Эбел»… Я не смогла пройти мимо. Мой тоже, наверное, кого-то звал…
МЕДСЕСТРА (вздыхает, поправляет повязку на голове Хангерея) Он у нас четвёртый день. Аварец, насколько поняли. Тяжёлое ранение, контузия, вероятно, повреждение зрительных нервов. Был без сознания, в сильнейшем бреде. Сегодня… первый раз он поел. И так спокоен.
Из-за ширмы выглядывает тот самый РАНЕНЫЙ №2.
РАНЕНЫЙ №2 Тётенька, а это правда домашняя уха? Пахнет… как в детстве. Настоящей жизнью пахнет.
МААЙА (с лёгкой, первой за долгое время улыбкой) Правда, сынок. Из наших карасей. На, попробуй.
Она наливает ему в кружку. Он пьёт медленно, закрывая глаза, и по его обожжённому лицу катятся слёзы.
РАНЕНЫЙ №2 (чуть не плача) Спасибо вам… Мамаша… Я уже и забыл, что так бывает…
Словно по сигналу, несколько других раненых обращают на неё внимание. В их глазах – не просто голод, а тоска по дому, по простой человеческой заботе, по тому, что осталось за гранью этого ада.
РАНЕНЫЙ №3 (молодой парень с перевязанной ногой, робко) А… а можно мне тоже? Чуть-чуть?
МААЙА (обращаясь ко всем, кто может слышать, её голос крепнет) Всем хватит! Сейчас ещё накормлю. У меня и оладьи есть, на закваске. И пирожки с квашеным диким луком.
Она начинает раздавать еду раненым, подходит к тем, кто не может подойти сам. Они берут еду с глубокой, немой благодарностью, смотрят на неё как на ангела-хранителя, явившегося из другого, мирного мира.
РАНЕНЫЙ №1 (который сначала от неё отвернулся, теперь сидит и смотрит) Кто вы, мать? Откуда вы?
МААЙА (поправляя ему подушку, своим платком вытирая пот со лба) Меня зовут Маайа. Я из Якутии. Ищу своего сына, Кэнчэри. А пока… пока я могу накормить его товарищей. Пока я могу быть матерью для тех, чьи матери далеко.
Она возвращается к Хангерею. Он лежит спокойно, его рука по-прежнему лежит в её руке.
МААЙА (шепчет ему) пи, сынок. Мама рядом. Я никуда не уйду.
Камера (или взгляд зрителя) медленно отъезжает от этой группы, показывая всю палату: разруху, боль, страдание. Но теперь в этом аду есть островки тепла — кружка с ухой, домашние приожки, и простая женщина из далёкой Якутии, которая, не найдя своего сына, стала матерью для десятков других. Слышен тихий, сбивчивый рассказ одного из бойцов Маайе о своём доме, о яблонях в саду…
СЦЕНА 2
Дом Маайи. Поздний вечер.
Маайа одна. Она не шьёт, а чинит рыболовную сеть, её пальцы привычно и быстро работают с нитью. В доме тихо, только потрескивают дрова в печи.
Внезапно за сценой – шум мотора, резко оборвавшийся у самого дома. Затем – шаги, скрип калитки. Приглушённые голоса.
ГОЛОС АЙАЛА (за сценой) Вот здесь, братан. Осторожнее, порог.
Раздаётся негромкий, но уверенный стук в дверь. Маайа насторожилась, отложила сеть, медленно подошла к двери и открыла её.
На пороге – ХАНГЕРЕЙ. Высокий, в поношенной и явно не по сезону лёгкой армейской форме. Он стоит, слегка пошатываясь, опираясь на белую трость. Берцы в снегу. За спиной – футляр (зритель уже догадывается, что это чагана). Рядом с ним – АЙАЛ, молодой парень в форме, с костылём.
Хангерей снимает тёмные очки. Его глаза открыты, но взгляд пустой, неподвижный.
ХАНГЕРЕЙ (тихим, хрипловатым, но твёрдым голосом) Здравствуй, мама. Моя эбел.
Маайа замирает, вглядываясь в его лицо. Она узнаёт не черты, а что-то более глубокое – звук его голоса, ту самую боль.
МААЙА (выдохнула, почти беззвучно) Как… Как ты меня нашёл? Как добрался?
ХАНГЕРЕЙ Запомнил твой голос, мама. Эбел. (Он делает неуверенный шаг вперёд.) Запомнил запах… того бульона. И руки… твои шершавые, но очень нежные руки. Я слышал, как тебя называли парни в госпитале – Ийэ Маайа.
АЙАЛ (снимая шапку, почтительно) Он в Москве, в госпитале, всех спрашивал: «Где женщина из Якутии, Маайа?» Все думали – бред. Пока его не услышала наша волонтёр. Они связались с Постпредством Якутии. Там ему и помогли. А я уж домой, в отпуск, собирался. Вот и довёл «груз» до адресата.
ХАНГЕРЕЙ (перебивая, его голос дрогнул) Я круглый сирота, эбел. Родителей не помню. Ты… ты назвала меня сыном тогда? В том госпитале? Я услышал… Я решил найти тебя. Домой.
Последнее слово повисает в воздухе. В нём — и вопрос, и надежда, и страх.
Маайа больше не может сдерживаться. Она не говорит ни слова. Она делает шаг вперёд, берёт его исхудавшую, холодную руку и прижимает её к своей щеке, давая ему «увидеть» себя, почувствовать тепло и влагу своих слёз.
МААЙА (голос срывается, но в нём — абсолютная, материнская уверенность) Назвала. И сейчас называю. Входи, сынок. Входи в свой дом.
Она обнимает его. Сильный, высокий мужчина замирает в этом объятии, его руки медленно обнимают её в ответ. Айал, глядя на это, смахивает слёзу и молча отворачивается, давая им эту минуту.
(Свет медленно гаснет, оставляя их в объятии в свете открытой двери.)
СЦЕНА 3
Тот же дом, несколько месяцев спустя. Хангерей сидит за столом, упаковывает сублимированную еду. Его пальцы ловко работают с пакетами и весами. Женщины вокруг шьют, вяжут. Хангерей достаёт из футляра чагану.
ХАНГЕРЕЙ Разреши, эбел?
Маайа кивает. Он играет. Мелодия горлового инструмента – тоскливая и сильная – заполняет дом. Женщины затихают, кто-то плачет. Маайа чувствует, как боль в груди отпускает.
БАБУШКА МАВРА (тихо) Сыграй ещё, сынок…
С этих пор музыка чаганы и песни женщин становятся их терапией и молитвой.
Изба Агафьи Степановны. Поздний вечер.
Маленькая, закопчённая изба, наполненная запахами сушёных трав, дыма и воска. На полках – пучки растений, связки костей, камешков, берестяные туеса. В центре – низкий стол, на котором стоит плошка с тлеющим МОЖЖЕВЕЛЬНИКОМ (кытыан). Дым вьётся причудливыми кольцами.
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА, древняя, как сами холмы, дочь ссыльного и якутки, сидит на почетном месте. Её лицо – карта прожитых лет, но глаза остры и пронзительны. МААЙА сидит напротив, сгорбившись, её руки беспомощно лежат на коленях.
Долгая пауза. Агафья не глядит на Маайу, водя руками над дымом, как бы читая в нём невидимые знаки.
МААЙА (прерывающимся голосом) Агафья Степановна… больше не могу. Сердце изболелось. Видения, сны… а правды не знаю. Скажите, жив мой Кэнчэри или нет? Дайте хоть какую точку опоры.
Агафья не сразу отвечает. Дым кольцами стелется между ними.
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА (голос старческий, проскрипывающий, но твёрдый) Не плачь, дочка. Ты не по мёртвому плачешь.
Маайа замирает, не дыша, впитывая каждое слово.
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА Духи говорят мне… твой Кэнчэри пал в бою, да. Пуля нашла его.
Маайа сжимается, как от удара, глотает воздух. Но Агафья поднимает руку, останавливая её отчаяние.
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА Но дух его… дух его сильный, воинский, не ушёл в землю сырую. Не принял его тёмный владыка нижнего мира Арсан Дуолай.
Она смотрит куда-то поверх головы Маайи, в иные миры.
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА Его взял к себе сам Юрюн Айыы Тойон, Белый Создатель. Сделал его своим боотуром. Белым воином. Воином-защитником. Он теперь не в мире мёртвых, а в мире духов, сильных и светлых. Стоит на страже. Охраняет свои рубежи. И наших живых сыновей.
Маайа смотрит на неё с широко открытыми глазами, в которых смешались боль, удивление и зарождающаяся надежда.
МААЙА (шёпотом) Значит… он… не страдает? Не один?
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА (качая головой) Нет. Он в почёте у высших сил. Его жертва принята. Нет. Он в почёте у высших сил. Его жертва принята.
Она наклоняется вперед, и её взгляд становится острым, как стрела, впиваясь в Маайю.
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА И он вернётся к тебе. Скоро.
МААЙА (вскрикивает) Как?! Живой?
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА (снова отводя взгляд) Но не в том облике, в каком ушёл. Ты увидишь его в новом обличии. И узнаешь по знаку. По знаку духа.
Она делает паузу, давая словам проникнуть в самое сердце.
АГАФЬЯ СТЕПАНОВНА Твоё солнце не закатилось, дочка. Оно лишь скрылось за тучей, чтобы снова взойти. По-иному. Но взойти. Запомни это.
Маайа молча сидит, переваривая услышанное. Слёзы теперь текут по её лицу, но это уже не слёзы безысходности, а слёзы очищения, принятия и странной, новой надежды. Она медленно кивает.
МААЙА (вставая, кланяясь) Спасибо вам, бабушка… Спасибо за правду.
Она выходит из избы. Камера остаётся на лице Агафьи, которая смотрит ей вслед, а потом переводит взгляд на кольца дыма, которые складываются в новый, уже нечитаемый для посторонних узор.
СЦЕНА 4
Вечер. Кюнняй и Хангерей остались одни. Он не может развязать тугой узел.
ХАНГЕРЕЙ (с досадой) Иногда я чувствую себя беспомощным ребёнком.
КЮННЯЙ (подходя) Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю.
Она развязывает узел. Между ними возникает тихое понимание. Позже, Хангерей осторожно касается её лица.
ХАНГЕРЕЙ Ты – мой нахш. Моя звезда.
Они тихо целуются. Входит Маайа. Она видит их и всё понимает. Подходит, обнимает обоих.
МААЙА Мне не нужно слов, дочка. Сердце моё всё видит. Хангерей уже мой сын. А ты мне как родная. Разве может мать быть не рада счастью своих детей? (Обращаясь к Хангерею) Береги её. Она – наша общая надежда.
ХАНГЕРЕЙ Я клянусь, эбел. Я буду её глазами, а она – моим светом.
СЦЕНА 5
(Эпилог)
Дом Маайи. Поздняя весна.
Снег почти сошёл, за окном капает с крыш, дышит сырой, тёплой землёй. В доме светло и уютно. У печки тихо играет на чагане ХАНГЕРЕЙ. Его музыка уже не тоскливая, а светлая, умиротворённая, как журчание первой воды.
КЮННЯЙ качает колыбель, сделанную отцом Кэнчэри. На её лице – умиротворение и счастье. МААЙА подходит к ним, её движения стали плавными, в них — мудрая, чуть печальная уверенность.
МААЙА (останавливается рядом с колыбелью, смотрит на спящего внука) Тихо. Спит. Дышит ровно, как взрослый.
Пауза. Она нежно проводит пальцем по щёчке младенца.
МААЙА Кэнчэри… Мы дали ему твоё имя. Не потому, что хотим тебя забыть. А потому, что хотим, чтобы твоя сила в нём жила. Чтобы он был таким же смелым и добрым, как его дядя… как его старший брат.
(Она поднимает взгляд и смотрит сначала на Хангерея, потом на Кюнняй.)
МААЙА Или как игра на хомусе. Один звук затихает, но, отдав эхом, рождает следующий. И все они вместе создают одну непрерывную песню. Мой первый сын, Кэнчэри, стал Белым Воином. Он охраняет небесные рубежи. А мой второй сын, Хангерей, несёт его музыку здесь, на земле. И он теперь видит твоими глазами, Кюнняй. Ты – его свет. (Подходит к окну, смотрит на проталины.) Война отнимает свет. Гасит солнца. Но она бессильна против корней. Самые крепкие ростки пробиваются из самой тёмной земли, из-под самого толстого льда. Этот малыш, этот новый Кэнчэри… он и есть тот росток. В нём – память о брате, который не вернулся. В нём – сила отца, который нашёл путь в темноте. В нём – любовь матери, которая ждала. И в нём – надежда всех нас, матерей, что стояли у проруби и шили рукавицы, веря, что наша любовь может быть броней и хлебом.
Возвращается к колыбели, её голос становится тихим, почти ритуальным.
МААЙА Мы назвали тебя в честь воина. Но расти, сынок, в мире. Чтобы твоя сила защищала жизнь, а не отнимала её. Чтобы ты знал вкус нашей рыбы не из сублимированного пакета, а с дымком костра. Чтобы твои руки держали не оружие, а руки своих детей.
ХАНГЕРЕЙ (тихо, переставая играть) Эбел… Он будет. Я ему всё расскажу. И о брате, и об озере, и о том, как ты нас нашла.
МААЙА (кивает, с лёгкой улыбкой) Расскажешь. И сыграешь. И Кюнняй споёт. А я… я буду качать эту колыбель. И в её скрипе мне будет слышен скрип нарт, на которых мы везли посылки. И шум ветра в степи, где остался мой старший сын. И тихий голос Кюех Боллох Тойона, который сказал: «Жизнь сильнее. Любовь сильнее».
Она снова начинает тихо качать колыбель. Хангерей подхватывает мелодию на чагане – ту же, что звучала в видении, но теперь она светлая и умиротворённая. Кюнняй кладёт голову на плечо Хангерею.
МААЙА (обращаясь к зрителям, или просто глядя в пространство, но уже без надрыва, с принятием) Вот и выходит, что «пропал без вести» – это не конец. Это начало новой дороги для тех, кто остался. Мы – эти дороги. Наша память, наша работа, наша любовь. И вот он, новый путник. Новый Кэнчэри. Нить надежды не оборвалась. Она просто переплелась в новый, ещё более крепкий узор.
СВЕТ медленно гаснет на этой картине: колыбель, трое взрослых, охраняющих новую жизнь, и мелодия, соединяющая землю с небом.
Занавес
