Дебют
Владислав ЛУКОВЦЕВ
Луковцев Владислав Ильич родился в 2004-ом году в Таттинском улусе, селе Ытык-Кюёль, в семье Ильи Наумовича Луковцева и Нарии Титовны Осиповой (девичья фамилия). Рос там же и учился в двух отдельных образовательных учреждениях: в МБОУ СОШ №1 до 4-го класса, после чего перевёлся в Таттинский лицей, начиная с 5-го, где и учился до окончания школы.
Именно во время обучения в Таттинском лицее и заинтересовался писательским и поэтическим делом. Мотивация поддерживалась различными мероприятиями: “Будущий дипломат”, предметные олимпиады и научно-практические конференции для школьников по литературе, где представлял свои доклады каждый раз на разных языках: русском или якутском. Занимал места на улусном и республиканском уровне.
Благодаря творческим порывам, частому эскапизму и спонтанно возникающему желанию созидать, у Владислава появилось много хобби – рисование, музыка, писательское дело. Каждое из них полноценно проявилось только к первому курсу.
«Примером для меня, тогда в школьные годы, и в какой-то мере даже сейчас, служат писатели в виде Дж.Р.Р. Толкина, Г.Ф. Лавкрафта, которых как ни странно, я не читал. А в ранг икон для себя я их тогда вывел благодаря интересу к видеоигровому миру, в котором и выходила фантазия данных писателей в достаточно осязаемой и интерактивной манере.
И потому моя мечта – сделать что-то глубокое, осязаемое, монолитное и отдельное от мира реального, будь-то силой слова, или другими способами (подразумеваются рисование, или что-то подобное)», – пишет юный поэт о себе.
Безумие неверующего
Меж тоненьких строчек
тянется линия
Искривлённая потугами мыслей,
обобщённых поспешно,
Через силу…
Коричневой кромкой нарастают
пятнышки мыслей,
А ведь раньше они были ярче…
Багряным глянцевым сиянием
сердце прожигали,
Словно утюгом.
И в каждой извилине таится строчка.
Строчка ушлой, нестерпимой боли,
Выжженной, как руна, на коре дубо́вой,
Что теперь гноится соком смоляным…
И стучит оно по черепу в пульсе ровном,
Ритмичном, влекущем…
Напряжение наращивая
и стискивая извилины,
Всё общее, человеческое
выдавливая напрочь…
Человек есмь «точка sic в скобке» (sic.),
Ложно втиснутый в разум
И до того напряжённого индивида…
Глубина ваших извилин,
их изгибов и ширин,
Теперь говорит внутреннему Богу
лишь о силе давления…
О том, насколько крепко
Нужно сжать зубья верстака…
О том, как много раз нужно крутить
Вентиль в попытке вас прижать к стене…
К стене, где стоял он сам когда-то,
Так же устрашённо, как и ты сейчас.
Богу внутри вас было больно…
Вы страшны ему…
Ибо разум ваш и есть анархия,
Отсутствие какой-либо власти.
Без короля, без удержателей, ингибиторов.
Вы есть сплошной катализатор, ускоритель,
Сдержанный ошибочной «человечностью».
И Бог ваш внутренний тоже это знает…
Теперь он вырвал свободу
своими оскобленными,
осушёнными руками,
Разрывая новые щели в подкорочной глубине.
Он хочет видеть вас на мушке,
Под дулом винтовки.
Таким же обнищавшим по силе воли…
Устрашившимся от сил,
Наконец-то ставших ему равным.
«Аз есмь веро темпоре эт кульпа, эт одио…
(Правда насыщенная временем,
виной и ненавистью)
Аз есмь тимор, долор,
хоррор оффендитур а вобис…
(Страх, боль, ужас, обиженный вами)
Аз есмь мор хоминис туи.
(Смерть человека твоего)»
Он говорит со мной…
С тобой…
«Зачем ты выжал меня…
Выдавил меня как загнившую плесень…
Зачем ты выжал единственную,
безболезненную истину…
Зачем ты мне в голову пулю запустил…»
Дрожащим голосом глаголет он…
Ему тоже страшно…
Вам тоже…
Квиа утрумкуэ мендасиум эст.
(Потому что мы оба есть ложь)
Веритас а нативитатэ меа оккиса эст
(Правда убита была моим рождением)
Человек есть точка sic в скобке…
С ложными предубеждениями…
Мыслями…
Загнанными на силу…
Овощ превращённый в подобие Бога…
Незрелый, не спелый плод…
Плод лжи…
Плод страха…
Пред другими Богами…
Богами данными выше.
Богами выше лжи.
Богами выше нас…
О, мой внутренний Бог…
О, Боги выше моего…
Услышьте слова наши…
Ибо мы теперь глаголим в унисон…
В трезвучии, гармонию
которой познать может лишь он…
«Внутренний» …
Тот самый, что мозги сдавил в одно,
не пустив слово ваше…
Не дав вам места среди испещрений глубоких…
Тот, что своей «человеческой» сутью
срамит истину людскую…
Нравственно забитый,
Очернённый,
Омрачённый…
Воистину он верит,
Что безбожие внутреннее есть свет…
Что отсутствие «зачем?» делает его выше всех
«как?» и «почему?»
Беспричинное,
Необременённое,
Но Потерянное,
В глубине…
Размазанное в особенных
бордовых оттенках
по кирпичной стене.
Вовнутрь щелей и изломов,
впитавшееся
без возможности очистки.
Он масло;
Он чернила;
Он краска;
Он и есть письмо,
что пишут кровью,
именно десницею своей.
Но, чтобы стать «веритас»,
Он должен себя разорвать,
И слиться со всем воедино.
В одну общую, чёрную массу.
В единый «биологикум композитис».
Мёбиус, бесконечность… <…>
Станчик
И взят Смоленск теперь,
И смысла нет в озорничестве моём уж боле.
Излишен будет смех ехидный,
И злорадно будет он звучать,
Из уст пророка любой масти.
И будь ты даже Нострадамус,
Изувером будешь ты, коль скажешь,
«И кто ж всем вам об этом ранее говорил?»
Иконой грешной станешь ты сейчас,
Издёвкой мерзкой знатную толпу развеселив.
Ибо всей этой истории есть имя,
Имя ей, Могучий Траур.
И я ей, шут придворный Станчик…
Тоже омрачён.
За мною зло
(Поэма от лица престарелого оленя)
Выжат был из сил,
Но убежать я смог.
Вокруг меня лишь древесина,
Да зелёный луг,
Покрытый пчелиною пыльцой
И тополиным пухом.
Вдалеке я вижу яркий горизонт,
Оранжево-лазурного оттенка,
И яркую надежду, что доживу…
Доживу до дня того,
Когда пойдут мои тельцы,
Всё тем же лесом и лужочком,
Что прошло моё копыто.
Но чувство тревожное меня обуревало,
Ведь,
Выжат я…
Запыхаюсь словно мелкий оленёнок,
Что первый шаг свой наступил.
И загнан я…
Как волк, что за добычею бежит по молодухе;
Разьярённо, злобно, беззаветно поникнувши в охоту.
И как же страшно мне, что я не волк…
Что подле чудища немого
Бежит как я…
Устало.
А чудо то воистину юродиво,
хладно́ и молчаливо.
Ни волоса на телесах его, по виду молодых.
Но не хладно ему, ни жарко.
Глаза его моргают,
Но так стремглав и пырят в сердце
торопливое моё.
Не в шею и не в брюхо,
А именно что в сердце.
В горючий очаг телес моих,
Так юрко убежавших от него.
И бежит он больно быстро…
Шустро-юрко, но на лапах только двух.
Жестоко-неустанно и в рост свой весь.
И бежит он устремлённо…
За мной..? За мной.
За мной…
Со взглядом злым, не добрым, оглодавшим…
Обезумевшим как бешеный майконг.
За мной…
За хилым, лёгким травоедом,
Что зла ему не в жизнь не причинял.
За мной…
Полумёртвым леса скакуном,
Уже запыхавшимся от спринта в метр сто.
Устал…
В суставах ноет хладная печаль,
И дрожью преет страх и паника за плоть мою.
Глаза мои слипаются невольно,
От веток хлопающих по зенушкам моим,
И от ветра встречного что так влечёт меня
навзничь упасть,
И на ночь всю возлечь.
Но он ведь тоже…
Тоже зверь…
Ему же тоже нужно уставать..?
Ему же тоже можно забывать..?
Я так надеюсь…
Надеюсь, что за мною его нет.
И не бежит он так же яростно, что прежде.
Дай я оглянусь…
За спину свою…
Посмотрю,
Сзади он, или нет…
О боже…
нет…
***
Разожжённое до белизны,
Взбешённая любовью сердцевина,
Лёгким стучанием пробуждает жизнь,
Что так долго внутри была заточена.
И хочется мне снова жить…
Снова увидеть как тёплый бриз треплет волосы твои…
Как глаза твои покрываются влагой счастья…
И мировою теплотой,
Укрывающей меня как одеяло из родительского дома.
Грибы Солнца
Грибы слепящие глаза
И спирающие дух…
Один их вид…
Одно секундное их зрелище
Есть символ близ-приходящего завтра.
Символ новой надежды
И ярко восходящего солнца,
Пробуждающего лепестки лотоса
Светлыми лучами перерождения…
Земля запышет новым воздухом.
Посвежевшими порывами, теперь,
пустынных зефиров.
Ветрами обеих полюсов отныне смещённых.
Источая плач очищенный,
Болезненный,
Более не опустошённый,
После агонизирующего, человеческого обряда
самопожертвования.
И в тот день…
Воспрянет лишь она одна – Земля.
Но, не мы.
Ибо, чтобы завтра наступило…
Должен кончиться прошедший день
И его закончат они – Грибы Солнца.
***
Не смотри…
Ведь внутри горит пожар,
Состоящий из ничего.
Было бы чему гореть…
Внутри сгнивает что-то,
Без бактерий, без активного процесса,
Сплошное зеро,
Пожирающее сплошное нулевое ничто.
Было бы чему сгнивать…
Как же так?
Каким образом отсутствие
чего-либо внутри
может гореть?
Каким образом,
при нулевом присутствии
атомов и молекул,
Что-то всё-таки движется…
Движется до огня…
Движется до разложения.
Нонсенс,
Парадокс,
Эклектичное сочетание несочетаемого…
Движение выходящее из пустоты.
Это «Ничего» не горит,
Это «Ничего» не сгнивает.
Сплошной нихил
превращающийся
из ничего в ничто…
Так откуда эта вонь?
Эта нестерпимая
нечеловеческая смердь…
Похожая на запах горящих,
разлагающихся тел.
Откуда эта полость
с горючим отзвуком,
Что при всполохе секундном
Ноздри полые заполнит в миг,
Смрадом, смолью..?
Тягучим запахом
омерзительной пустоты.
Эта пустота изнутри…
Эта полость…
Разлагает…
Убивает…
Заставляет закрыться,
Зажать нос…
И отвернуться.
Просто, не смотри…
A hollow husk made out of pure anger,
hatred, and eternal pain and agony,
Lingering in depths of his own inner hell…
Waning, beating itself around…
Seeking for help…
For someone once said…
«I can heal you»
And he believed.
Напалм
Вечно горящий берег,
Нещадно извивающийся в потугах потухнуть…
Раздирающийся сотенными миражами…
Миражами горящих, разлагающихся тел…
Бьющихся в вечной агонии.
Каждое тело рвётся прикоснуться к земле,
В попытке вырваться из геенны огненной…
В попытке ухватиться за плавленный в стекло песок.
Но истончённые от огня руки становяться как просо…
Через которые песок проходит как мука,
Через которые стекло беспощадным хрустом
прорезается насквозь.
И вот их руки в отчаянии рвутся за камешками…
За колосьями молодой, зелёной травы…
Но камешки лишь уходят вместе с ними…
А трава сгорает от огненных полос,
Полыханием которого эти телеса так и пышут.
Они смотрят мне в глаза…
Глубоко в душу…
Их пустые орбиты, как дрель,
Проникают сквозь мой лоб…
А их нещадно дрожащие руки…
Как ветки…
Складывающиеся в попытку мольбы…
И просьбы о спасении.
Лишь моргну я на секунду…
Лишь встряхну я голову свою…
Как образы солдат исчезают…
Но запах этого миража нерастворим…
Ибо я его всё ещё чую.
Я хочу жить…
Холодно нынче за окном.
Снежные, мутные дали идут
От оконных рам до линии горизонта…
До серости ледяные и пустые…
Мысль людская в этот момент проста…
Выйти…
Пойти куда-то,
Где снег как пепел ложится
на немолодое лицо,
Вышедшее бессмысленно в холод
внешнего мира.
В его густой,
бесконечно простирающийся туман,
Обёрнутый холодом и извечным
нихиловым крестом…
Не знает он, что делать…
И куда идти…
Ведь только по указке у него
появляется смысл жить…
Появляется смысл подвигать конечностями…
Появляется это чувство нужды в жизни…
В желании её продолжить.
Пусть и Бессмысленно…
Пусть и Тленно…
Но всё же Бесконечно.
Лень
Я к кровати прирос,
Наподобие корост.
Как болезнь,
Как язва,
Как чумной нарост.
Испускаю я дым,
Табачного состава.
Не подходи,
Не вдыхай.
Токсична моя атмосфера.
Словно павший нефалим,
С чёрным нимбом
Дьявольского сплава.
И не вижу я боле смысла вставать.
Снаружи меня ничего не ждёт.
А тут… Хоть что-то.
Что-то… Не знаю что.
***
Скучно нынче на душе.
И в душе лишь полый бриз,
Беззаботно кружащий
По стенкам сердечным.
В голове поют все птицы мира,
Трезвоном ярким заливаясь
И сливаясь в белый шум.
На душе-то мне не плохо.
Просто тихо и легко.
Скучно.
