Походная тетрадь. Поэзия Владимира Фёдорова

Валентина ЧУСОВСКАЯ

 

Походная тетрадь. Поэзия Владимира Фёдорова

31 марта Владимир Николаевич Федоров отметил свое 75-летие. Народный писатель Якутии, прозаик, поэт, драматург, геолог по первой профессии, известный журналист, его книги стихов и прозы переведены и опубликованы на якутском, немецком, болгарском, украинском, азербайджанском, английском, французском, японском, чешском языках.

Лауреат Государственной премии Якутии им. Платона Ойунского Владимир Федоров награжден всероссийскими литературными премиями и медалями А. Пушкина, Н. Гумилёва, Н. Лескова, А. Чехова, М. Лермонтова, В. Шукшина, И. Бунина. Его творчество отмечено Большой литературной премией Союза писателей России, международными наградами.

Владимир Николаевич Фёдоров – член Союза писателей России, член Союза журналистов России, член Русского Географического общества, действительный член Академии духовности, член-корреспондент Академии поэзии.

 

1

Первое стихотворение Владимир Фёдоров написал подростком – о том, как однажды летним вечером в его глазах вдруг волшебным образом преобразился сенокос, куда он поехал помогать родителям:

Догорает закат,

Золотится река,

Гаснет вечер,

На травах настоен.

Шесть огромных стогов,

Словно стадо слонов,

Вереницей бредут к водопою.

Не спеша на большак

Их выводит вожак,

Опустив до земли вилы-хобот.

При ночной тишине

Все слышней и слышней

Их тяжелый размеренный топот.

Они давят росу,

Головами трясут,

Опьяненные запахом мяты.

И, затеяв игру,

Разбежались вокруг

Непослушные копны-слонята.

Я лежу и смотрю

На колдунью Зарю,

Ну куда ж от чудес её деться!

А кузнечик поёт

Мне опять про своё:

Торопиться не надо из детства…

Согласитесь, неплохо для подростка, но всё, что сочинялось тогда, Владимир считал несерьёзным, особенно после того, как впервые в жизни увидел и услышал настоящего поэта Евгения Евтушенко, в середине шестидесятых годов посетившего Якутию. Евтушенко прошёл с друзьями на деревянном карбазе[1] «Мекешкин», специально построенном для этого путешествия, с верховьев Лены до Тикси с остановками во всех более или менее крупных населенных пунктах.

Владимир Фёдоров: «В газетах писали об этом путешествии, но сдержанно. Интересно, что карбаз был назван именем уникального знатока Лены и лучшего боцмана Мекешкина, который мог заработать за один рейс большие деньги, а потом легко их прогулять. Неожиданным было для меня то, что большой поэт оказался заядлым сплавщиком. А что такое река – я знал с детства. Отец мой был капитаном и механиком на судах, старший его брат, проложивший путь из Красноярского края в Якутию, потерпел крушение на порогах Пьяного Быка, чудом спасшись. Все дядья начинали свои трудовые биографии с кочегаров на пароходах. Так что путь в Якутию у Фёдоровых был «по воде». И я вырос на реке, с десяти лет сам управлял моторной лодкой».

Зал, где проходила встреча с Евтушенко, хоть и был на окраине посёлка, но оказался полон. Современники поэта: Роберт Рождественский, Белла Ахмадуллина, Андрей Вознесенский – привлекали всеобщее внимание и были хорошо известны Владимиру. Евтушенко был одним из них! Навсегда запомнилось, как читал он свои стихи, особенно строки из поэмы «Братская ГЭС», в том месте, где хоронили бригадира с орденом Ленина на груди: «…И не верилось нам, живым, что захлопнется крышка гроба и за Лениным, и за ним». Это произвело сильное впечатление на юного комсомольца Фёдорова: как же так – положить в гроб «вечно живого» Ленина?! А также поразили своей правдой жизни совсем ещё свежие якутские стихи «Ласточка», «Алмазы и слёзы». Евтушенко читал без цензурных правок, так, как было им написано. Эта смелость, свобода и ответственность за каждое слово, за каждую мысль стали ярким уроком.

Позже Владимир следил за его сплавами по Алдану, Витиму, Вилюю, Колыме, во время которых Евтушенко написал около пятидесяти стихотворений о Якутии; за его поездками по стране и за рубежом и, конечно, за творчеством поэта-сибиряка, получившего известность в мире.

Евтушенко не стал на всю жизнь любимым поэтом, с возрастом корона любимого поэта переходила к Борису Корнилову, Дмитрию Кедрину – его поэму «Зодчие» он знает наизусть, и она нравится ему больше, чем «Мастера» Вознесенского, написанные на этот же сюжет. Зачитывался Павлом Васильевым, Николай Рубцов до сих пор один из самых главных. Был период, когда открывал за пределами школьной программы Лермонтова, Есенина, Цветаеву, уже в девяностые ‒ Гумилева. Но не было среди любимых Маяковского… Он восхищался классикой в школьные годы, но позже от поэзии XIX века как-то отстранился. Она прекрасна для своего времени, а сегодня поэзия должна говорить уже по-другому, на языке и в ритмах современников.

Так сложилось, что более чем через полвека, за год до смерти Евгений Евтушенко приехал в последний раз в Якутию, они случайно встретились в самолете с Фёдоровым и смогли поговорить. Владимир вспомнил тот далёкий вечер в Сангаре и впечатление, сохранившееся на всю жизнь. Для Евгения Александровича, конечно, это было приятно ‒ то путешествие для него тоже было памятным, с плавания на «Мекешкине» началась его любовь к Якутии.

После ошеломляющей встречи в Сангаре с живым поэтом, блестяще, актерски читавшем свои разящие правдой произведения, стихи к Владимиру продолжали приходить несмотря на то, что он и не собирался больше их писать. Но они настоятельно требовали воплощения. Они рождались из гула, гипнотизируя еще «непойманными» словами, но вполне ясной интонацией и ритмом. Строчки и целые строфы, если их успевал записать, становились стихотворениями. Иногда они приходили во сне, как это:

Черные лошади, черные лошади!

Белые вспышки подков!

Вихрем вздымается снежное крошево –

Пена оскаленных ртов.

Стелется пар над ночною равниною,

Нет ни луны, ни огня.

Черные лошади мчатся лавиною,

Ветер сбивает меня.

Мимо несутся, сверкая белками,

Гневом и болью полны.

Черные лошади, я перед вами

Вовсе не знаю вины.

Но иссеченный колючей порошею,

Слышу сквозь яростный бег:

«Мало хорошего, мало хорошего

Сделал ты нам, человек».

Что это было? Отзвуки прошлого?

Или грядущего знак?

Мчались всю ночь

Очень черные лошади,

Вел их косматый вожак.

(«Сон»)

Сон-воспоминание. Сон-предвестие. Сон-предупреждение. Сон-мечта. Сон-загадка. Сон-разгадка. Сон-метафора. Сон-история. Сон-безумная реальность. Чужие сны. Сны-советчики и вещие сны. Множество снов является в виде готовых сюжетов – бери и записывай, но бывают и другие ситуации, связанные со снами и стихами. Как-то ему приснилась жрица в древнем храме и коленопреклоненный поэт перед ней. История эта описана в рассказе «Ида» и упоминается в автобиографической повести:

«В начале будущей весны я ни с того, ни с сего однажды зацепился во сне за необычное имя, которое странным образом вдруг трансформировалось сначала в обломок таинственно исчезнувшего континента, а затем – яркую и осязаемую картинку, перешедшую утром в стихотворение «Ида».

Удивительно даже не то, что стихотворение пришло во сне, а то, что было после. Одна художница, приехав в Якутск из глубинки, пришла в редакцию газеты, чтобы встретиться с Владимиром Федоровым, но, не застав его, сказала сотрудницам, что, прочитав в сборнике стихов «Иду», она очень удивилась и хотела узнать, когда он видел ее картину «Атлантида», написанную по мотивам ее сна. В тот раз она привезла картину в Якутск на выставку. Ни встретиться с Идой, так звали художницу, ни увидеть ее картину у Владимира не получилось, поскольку ее почти сразу купил и увёз  иностранец, а художница уехала в свой дальний район: «Возвратившись, я увидел на своём столе не очень качественную ксерокопию небольшой картинки. Нет, это была, к сожалению, не копия «Атлантиды» – художница, как говорилось в её небольшой записке, хотела сделать репродукции всех своих работ после окончания выставки. И потому увидеть её «Атлантиду» теперь можно только в домашней коллекции Ганса Рейха в Гамбурге. Если он позволит… Дальше было написано, что журналистки рассказали ей, что я никогда не бывал в её городке, и она просто потрясена таким мистическим совпадением. А ещё очень жалеет, что нам не удалось встретиться…

С ксерокса же, лежащего на редакционном столе, на меня взирали два животных – два моих зодиакальных знака, окружённые восточными символами. Судя по рисунку, он был специально для меня сделан. «Только интересно, – мелькнуло в голове, – откуда ей стало известно, что по году рождения я Заяц, а по месяцу – Овен?.. Девчонки мои, что ли, раскрыли ей карты?.. Но, в любом случае, спасибо»… Перевернув листок, я увидел на его обороте автограф Иды: «Извините за плохую копию, но я решила оставить Вам на память этот рисунок, потому что на нём мои знаки Зодиака. Может, Вам будет интересно – я родилась…» И дальше стояла… моя дата рождения, только сдвинутая вперёд на 12 лет.

Выходит, мы появились на свет день в день, ровно через один цикл восточного гороскопа… Не это ли заставило нас попасть в один и тот же сон и тысячелетия назад, мистическим образом оказаться вместе в том самом храме? А может, это был не сон? Или всё-таки сон?..»

Может, просто ты забыла,

Может, помнишь, но таишь,

Только было, было, было,

Было это всё, малыш!

Были храмы, пирамиды,

Города и корабли,

А осталась только Ида –

Грустным эхом той земли…»

(«Ида»)

Сон отчетливый, как явь, и явь фантастичная, как сон. Полеты во снах и полеты стиха.

Владимир Федоров: «Во снах я очень часто летаю. Выхожу на откос нашего тас-тумусского мыса, отталкиваюсь от него и лечу на противоположную сторону реки, где Верхоянские горы, летаю над ними и возвращаюсь. Часто снилось, что я учу летать других. Я им говорю, это же очень просто. Вы по кругу идете, как бы разбегаясь, а потом раз – отрываетесь и летите…»

Птицы крошки с рук его клевали,

Издали приняв за своего,

Потому что иногда встречали

В небесах летящего его.

Феи в рощах тропки уступали,

Кланялись воители стихий,

Потому что иногда слыхали

На пиру богов его стихи.

Даже ведьмы ласково кивали

И пытались чем-то подсобить,

Потому что иногда мечтали

В ямб его небесный угодить.

Возвращаясь утром из полета,

Он шагал в осмеянный свой дом,

Звали его люди рифмоплетом,

Звёздный нимб не видя над челом…

Подняться в небо – это так просто… Возлюбившему землю и небо Владимиру Господь даровал полет. Не потому ли так много души и неба в стихах и названиях его книг: «Звезда в снегу», «Автограф души», «Небесный пилигрим», «Небесные тетради», «Красный ангел», «Ангелы двенадцатого года»…

 

2.

Из затерянного в тайге Тас-Тумуса зимой в райцентр нужно было ехать на лошади 60 километров по замерзшей и переметённой снегами Лене. Или (с конца 50-х годов) выбраться небом – на самолетах, на которых возили замороженную рыбу. На озере расчищали аэродром, и крошечный самолет Як-12, похожий внутри на автомобиль, был первым после лошади средством передвижения для тас-тумусцев. Вот бы научиться ходить пешком по воде и  летать по небу по-настоящему, как птица!

Летом связь с внешним миром осуществлялась по реке. Водная стихия была родной. Дыхание реки и леса, голоса зверей и птиц заполняли всё. Мальчишки Тас-Тумуса, становясь то героями Жюль Верна, то Киплинга, обитали в тайге. Постройка шалашей-«штабов» летом в смолистом лесу, воображаемые приключения в тропических джунглях и во льдах Арктики, обсуждение видов оружия и способов охоты на льва в сравнении с приемами местных  охотников на медведя, «добывание» огня с помощью зажигательной линзы, мечта о полете на воздушном шаре на необитаемый остров… Полет воображения и самая что ни на есть реальная жизнь смыкались здесь в едином ритме. Единым духом проникнуты деревья, травы и цветы, звери и птицы, гроза и вьюга, и человек.

Избы по пригорку стайкой,

Как цыплята, разбрелись.

Где тут улица – узнай-ка,

Где тут площадь – разберись!

Не скрипят в дверях засовы,

О замках забыта речь,

Лишь над входами подковы,

Чтобы счастье уберечь.

В небе дым беззвучно тает,

К тишине народ привык.

Стынет в стареньком сарае

Одинокий грузовик.

Лишь гулянье и работа,

Как костер, в крови горит:

Если лес валить – до пота,

А плясать – так до зари.

Как теперь твои законы?

Где ты сам, мой чудо-град?..

Я таким тебя запомнил

Триста лет тому назад.

Из этого чудо-града вела дорога в поселок Промышленный, где была школа-восьмилетка. По ней по выходным дням Володя, как уже упоминалось, приходил домой.

Владимир Федоров: «А ведь можно было и не ходить домой так часто, а жить там. Выходишь в пятницу, вечером приходишь еле живой домой. Субботу побыл с родителями, а в воскресенье поднимаешься и к обеду надо уже собираться, чтобы вечером быть в Промышленном – в понедельник утром в школу. Из-за одного дня ты два дня в дороге по четыре-пять часов ходьбы. Но мне эти походы нравились. Я же очень любил приключенческую литературу. У меня долго одной из любимых книг был «Таинственный остров» Жюль Верна. Зачитывался Майн Ридом, Купером… Слава Богу, тогда в сельскую библиотеку совсем маленького посёлочка попадали такие книги! Эти писатели в своё время были исследователями, предсказывали будущие открытия, и это чувствовалось – был какой-то магнетизм в их литературе… Богатства растений джунглей и животного мира экзотических стран совсем не походили на наши и невольно заставляли сравнивать, мы учились видеть и читать природу ‒ и по своему опыту, и по-книжному».

Страстное чтение открывало другой мир и влекло в дальние страны. Читал всё: фантастику и приключения, исторические романы русских и зарубежных классиков, стихи, журналы, газеты, благо, советская периодическая печать была богата и доставлялась в самые отдаленные уголки страны. А в сельский магазин привозили не только резиновые сапоги и рыболовные сети, но и книги – разные и много, от советской фантастики до Флобера.

В краю, где зима на метелях

Гоняет весь март напролет,

Где звезды гнездятся на елях,

И снег под ногами поет,

Где в сопках студеная тайна

Живет уже тысячи лет,

Наверное, все ж неслучайно

Вдруг я появился на свет.

Меня, может, мама родила,

С ладоней небес подхватив,

А может, зима обронила,

Заштопать котомку забыв.

Но я на пригорке проснулся,

Весь мир бесконечно любя,

И солнышку я улыбнулся,

И небо вдохнул я в себя.

И вот я сижу у оконца

И таю от ласковых грез,

И мне улыбается солнце

И клеит веснушки на нос.

Веснушки, мои веселушки,

Без вас не прожить мне и дня!

Смешные друзья и подружки,

Дразните, дразните меня!

В краю, где зима на метелях

Гоняет весь март напролет,

Где звезды гнездятся на елях,

И снег под ногами поет,

Давно позабыв про игрушки,

Совсем о другом я пою,

Но солнышко, март и веснушки

Всю жизнь освещают мою!

Воистину научил Господь любить дорогу синеглазого веснушчатого парнишку… Тайга, река научили жить в пути.

Владимир Федоров: «Мы эту дорогу знали, ходили по ней постоянно. Уже знаешь по приметам, какую часть пути прошел, сколько от этого озера осталось, сколько от горы. От страшных мыслей отвлекает что-то красивое, а в тайге много такого. Ты один там, чувствуешь эту природу, как говорится, спиной ощущаешь. И так сложилось у меня, что дорога связывалась с путешествиями, новыми местами, постоянным продвижением куда-то. Поэтому, наверно, и в геологию пошел, знал, что геологи по миру ездят (собственно, и в журналистику-то заманила возможность путешествовать и писать об этом). Вот что меня и привело к жизни такой…»

Поступать на журналистику Владимир не стал. Много читающий и пишущий стихи, получил тройку по любимому предмету – литературе за год в выпускном классе. История, казалось бы, не стоит выеденного яйца, но последствия были серьезные, и кто знает – больше в них минусов или плюсов. Как-то новая учительница литературы подняла на смех двух опоздавших с перемены мальчишек, один из них был Володя, шуткой: «Ну что, накурились?» Класс грохнул хохотом, поскольку эти двое были единственными некурящими «белыми воронами» среди всех старшеклассников. Но учительница, посчитав это успехом своей шутки, навсегда сохранила ироничное отношение к опоздавшим, чем оттолкнула ребят от себя и от своего предмета.

Досадно, но факт. Владимир не хотел идти на журфак с тройкой по литературе в аттестате. А поскольку по другим предметам у него были отличные и хорошие оценки, пошел на геологический.

 

Первая попытка не удалась. Он неплохо сдал экзамены, но недобрал один конкурсный балл. Федорову предложили пойти на строительное отделение, но он отказался и пошел в 17 лет работать…  в кочегарку, тогда ещё не зная, что с неё начинали многие поэты, музыканты и писатели.

Владимир Федоров: «Кочегарка эта была при большом гараже, в котором было много машин, там же станки стояли ‒ токарные, фрезеровальные, на них я тоже пробовал кое-что делать… Сейчас в кочегарках газ, а тогда был уголь. Его надо было со двора завозить на тачке, забрасывать лопатой в котлы. Потом он горел. Магия огня этой топки, ты же на этот огонь вольно-невольно смотришь. Между загрузками двух печей времени сорок минут – они твои. Что делать? Читать. Потом надо чистить котлы от шлака, снова катить тачки с углем, забрасывать в топку, и так сутки работаешь, двое отдыхаешь и снова сутки работаешь – 24 часа».

Видимо, это была судьба. С тех пор поэзия вошла в его жизнь, как «походная тетрадь» странствий, не только по земле, воде и небу, но и по другим мирам. Стихи-заметки, стихи-разведчики, стихи-помощники, стихи-комментаторы, стихи-замыслы прозаических произведений, стихи-воспоминания.

Пусть от стужи хрустит планета,

Мне мороз любой нипочём –

Я властитель тепла и света,

Добрый бог с разводным ключом.

Я весь мир обогреть сумею

Вопреки ледяной судьбе.

Если надо, сверну я шею

Самой толстой и злой трубе.

Мне без всяких сомнений ясно,

Я нашел для себя ответ:

Как же все-таки быть прекрасно

Кочегаром в семнадцать лет!

Я не книжный, я настоящий

Укротитель стихий огня –

Эта топка, как хищный ящер,

Дышит пламенем на меня.

Не устроит её подачка,

Уголь ей подавай горой,

И ползет раз за разом тачка,

Черный горб ощетинив свой.

Птерозавров триасских стаю

На лопату свою поддев,

Я с размаху в огонь бросаю

В ненасытный бездонный зев.

Пусть их тени, сбиваясь в груду,

Пляшут с рёвом внутри котла,

Я потом изучать их буду,

А сегодня сожгу дотла!

Не терплю я в делах халтуры,

Получай-ка, зима, сполна!

Да от этой температуры

Фаренгейт бы сошёл с ума!

Значит, время для передышки

Заработать я честно смог –

Открываю тетради, книжки

И у Грина беру урок.

Я не знаю ни ямб, ни дактиль,

Но слагаю обломки строф…

И несет меня птеродактиль

В поднебесье иных миров.

К трудовой жизни он был готов. Впервые устроился разнорабочим на летние каникулы после девятого класса. В выпускном десятом классе обстоятельства сложились так, что он жил один в посёлке Сангар, где оканчивал школу. Родители с младшими братьями уехали в Якутск в начале зимы, так как маме надо было вступать в должность, а Владимира оставили получать аттестат зрелости, а потом завершать переезд, связанный с отправкой вещей летом по реке. Старший сын вырос надежным человеком. Так был воспитан в семье, где мама Ольга Ивановна, студентка рыбного техникума, во время войны в шестнадцати-семнадцатилетнем возрасте попала в устье Лены (Кюсюр, Быков, Булун), где работала мастером рыболовецкого участка ‒ руководила в непростых условиях переселенцами из разных мест на добыче и засолке рыбы для фронта. Она стала прекрасным специалистом, и её пригласили на руководящую работу в Рыбтрест в Якутск.

Владимир Федоров: «Мама вообще в рыбе разбиралась здорово, по одной чешуинке могла сказать, от какой она рыба, сколько ей лет. А по виду рыбы могла точно определить, в какой реке или озере она выловлена».

Отец Николай Филиппович тоже всю жизнь после войны работал на рыбозаводе механиком.

В деревне все делали сами. Отец сконструировал и сделал лодку, мастерил для сыновей лыжи. Да и много чего строили, чинили, ремонтировали своими руками. И все трое сыновей в семье выросли сноровистые, мастеровитые.

Владимир Фёдоров: «Мы умели всё. Мальчишка моего возраста мог сам ездить на моторной лодке, проверять сети, вопрос был только в том, чтобы у него хватило сил донести подвесной мотор от дома до реки и потом поставить его на лодку. А это 15 килограммов веса, бачок с бензином – 20 кг. На берегу ничего не оставлялось. Как только хватало сил всё дотащить ‒ диву даюсь!  В десять лет я не просто мог пойти на охоту с собственным ружьем. Я уже знал, как правильно заряжать патроны, сколько надо насыпать пороха, сколько дроби, как вырубить пыжи для патронов. Всё это мы видели, всему научились, когда совсем ещё маленькими ходили на охоту, ездили рыбалку с отцом или с дядей».

В Якутске Владимир ощутил тоску по тайге, по охоте, и в свободные от кочегарки дни начал заниматься пулевой стрельбой в тире, до которого надо было добираться на автобусе через весь город. Кто знает холодные автобусы Якутска в пятидесятиградусные морозы, тот поймет, какая страсть должна была вести человека.

Владимир Федоров: «А стрельба что такое? Умение нажать на курок. Точно в тот момент, когда мушка у тебя находится под мишенью. Не позже и не раньше. По сотне выстрелов на тренировках несколько раз в неделю».

Для стремительных синих оленей

Не жалел я свинца и огня,

Только сплю я спокойно,

Их тени по ночам не тревожат меня.

Нет ни горечи, не сожалений,

Сотни сгубленных душ не беда.

Я стрелял в этих синих оленей

Только в тире,

В лесу – никогда!

Возможно, интерес к охоте постепенно ослабевал благодаря спорту и фотографии, которой он занимался все больше и серьезней. Не случайно, видимо, в детстве ружье и фотоаппарат ему подарили одновременно.

Владимир ещё в десятом классе отправил один свой снимок в газету «Социалистическая Якутия», и он был напечатан. Когда переехал в Якутск, его работы стали публиковать постоянно, а контакты с газетными фотомастерами многому научили. К тому же за опубликованные снимки неплохо платили. Начинаясь как увлечение, фотография сопровождает его по жизни сначала как студенческие публикации в университетской газете и как прикладное средство в геологии, а затем как журналистский инструмент в репортажах, как фотоискусство.

Владимир Федоров: «Мой фотоархив для меня сегодня – это возможность по необходимости быстро возвращаться в прошлое, своего рода дневник, потому что за каждым снимком стоит гораздо больше, чем на нем изображено… Интересно еще, у фотографа вырабатывается какой-то особый взгляд. Идешь по улице без фотоаппарата, вдруг увидел какую-то картину, лицо, сюжет ‒ ты их мысленно фотографируешь и каждый раз жалеешь, что у тебя не оказалось в этот момент камеры, но в мозгу у тебя остается снимок. Это мне как писателю очень помогает. И еще важно, каким-то образом через объектив передается твое отношение к объекту. Ты не просто смотришь в видоискатель камеры, но и транслируешь своё состояние в будущий кадр. Одновременно из него, как мне кажется, идет какая-то ответная волна».

Возможно тогда, занимаясь фотографией и сочиняя стихи, он задумал книгу, где бы поэзии и фотографии дополняли друг друга. Замысел частично воплотился через в газете «Якутия», когда он туда пришёл, а когда стал главным редактором, то открыл новые рубрики, среди которых был еженедельный фотоконкурс красоты. Когда республиканское общество книголюбов предложило Фёдорову выпустить сборник стихов о любви в виде миниатюрного издания, он включил в него свои лучшие фотографии  газетного конкурса. («Формула любви»). То было совмещение поэзии и искусства фотографии, в данном случае портрета. Получалось «виртуальное» посвящение, поскольку стихи не были специально адресованы участницам конкурса, и они не являлись персонажами стихотворений. Их снимки прошли визуальным лейтмотивом женского обаяния.

Переулок светился

Тротуаром умытым,

Уплывая домами

В таинственный лес.

Нам дождливое утро

Подарило улыбку,

И рассыпало солнце

С высоких небес.

Ты бродила по лужам

Длинноногою цаплей,

Сарафан поправляя,

Прильнувший к ногам.

И ловила в ладони

Золотистые капли

И, смеясь, подносила

К моим робким губам.

И вконец опьяненный

Весной и тобою,

Пил я звонкое счастье

До боли в зубах.

И звалось это счастье

Самой первой любовью,

Той, что только однажды

Нам дарует судьба.

Фотография не была профессиональной обязанностью пишущего журналиста Фёдорова, но он, относясь к ней больше, чем к увлечению, фактически стал профессиональным фотографом. В ней он чувствовал некую мистическую силу. Ему удавалось зафиксировать на пленку образы паранормальной энергетики. Волна, исходящая от фотографа, его отношение к объекту всегда дает ощутимый результат. Во время бума экстрасенсов в Якутске они буквально вцепились в него и приглашали на все свои сеансы. Главное, считает Владимир, настроиться на нужную волну… Несколько уникальных черно-белых фотографий хранится у него.

Владимир Федоров: «Фотография – таинственное искусство. У профессора Алексеева есть несколько снимков камлающего Савэя. Он снимал на пленочный фотоаппарат Nicon. Там сидит Савэй, и перед ним костерок, который всегда разводят в чашке перед камланием. Костерок не может быть большим, а на снимке его пламя вытягивается ввысь и доходит до  лба шамана, проходит по его телу и телу неофита Федота, которому Савэй передавал нечто таинственное, возводя на следующую ступень шаманства. Снимки были выставлены в штаб-квартире ЮНЕСКО. Существует какая-то форма энергии, способная трансформироваться в музыку, стихи, фотографию и зримо проявляться».

Муза фотографии не обошла Владимира Федорова. Список выставок персональных и тематических, призы, дипломы, российские и зарубежные говорят о признании его мастерства.

В тот же удивительно насыщенный год, работая в кочегарке, Владимир прошел водительские курсы и, как во всем, что он делает, достиг профессионального уровня. Атмосфера кочегарки и примыкающего к ней гаража наверняка воздействовала на воображение поэта: ночь, огонь, одиночество, спящие станки и машины за стеной. Для того, кто слышит, всё облечено мифологией. И первый грузовик, появившийся в Тас-Тумусе, и легковушка, приобретенная там же соседом и простоявшая всю жизнь в огороде, и позже ‒ большегрузы, которые наделялись водителями именами любимых, послушно вывозившие из невероятных ситуаций, – всё дышит, всё живет.

Через годы его водительское мастерство позволит принять участие в авторалли Москва-Якутск, после которого он напишет стихи о живых надежных друзьях-автомобилях.

А пока – на излете нервы,

А пока – на изломе ночь.

Я сегодня на трассе первый,

Мне не может второй помочь.

 

Неизвестность летит навстречу,

Выгибается в виражи,

И, вздымая, как крылья, плечи,

Ощущаешь, что значит – жить!

Злую полночь лучи таранят,

За спиной – поворотов вой…

Я уже полмесяца занят

Настоящей мужскою игрой.

Уникальность того авторалли была в его стихийности. Водители не готовились специально к этой акции, ставка была на мастерство, стрессоустойчивость и удачу.

Владимир Федоров: «В те годы геология была мощной структурой и имела свой спортивный клуб. Геологоуправление проводило соревнования по разным видам спорта. Там же учили геологов на водительские права, для этого нужны были легковые машины. В Москве на ЗЛК они купили несколько машин «Москвич», которые надо было доставить в Якутск. И у организатора этой покупки возникла мысль устроить авторалли Москва – Якутск, а поскольку это было начало восьмидесятого года, решили посвятить это авторалли Олимпиаде-80. Все ворота открылись, вплоть до того, что случившиеся на старте поломки и неисправности завод ЗЛК устранял бесплатно и в кратчайшие сроки.

…Так через всю страну по шоссейным тогда ещё дорогам мы проехали в этом ралли и доставили машины в Якутск. Качество их явно было невысоким, но мероприятие прошло на «ура!»

Наверное, тогда у поэта сложилось и прозвучало нежное отношение к автомобилю.

Автомобилю ВАЗ-2101, № 68-81 якк

60 лошадей,

Вы устало стучите копытами.

60 лошадей,

Ваш хозяин в колдунью влюблен.

И умчав от тоски

Колеями глухими разбитыми,

С вами вместе в ночное

Сегодня отправился он.

 

60 лошадей,

Затихает в ночи ваше ржание,

Высоко-высоко

Загорается в небе звезда.

Пусть сорвется она:

Загадаю такое желание –

240 подков

Не исполнят его никогда.

 

60 лошадей…

Дорожают бензин и свобода.

Я вздохну, закурю

И чуть-чуть у костра погрущу.

60 лошадей,

Погуляйте в лугах до восхода,

Из упряжки стальной

Я на волю всех вас отпущу.

 

Искупайтесь в росе,

Набродитесь по спящему лету,

Побывайте хоть раз

В лошадином обличье своем.

Но вернитесь с зарей,

Мы еще полетаем по свету,

Мы еще главный приз

В самой бешеной гонке возьмем.

 

Эх, залетки мои,

Перестаньте во мне сомневаться,

В этом шторме людском

Я не стану игрушкой судьбы.

Я сумею еще

По Тверской с бубенцами промчаться

И красиво уйти,

Вас над бездной взметнув на дыбы.

(«В ночном», 1983 г.)

Интересно, что Владимир назвал тогда улицу Горького в Москве Тверской, будто предугадав, что она через десяток лет вернёт свое изначальное имя.

Будь то автомобиль, фотоаппарат или винтовка, ты входишь с ними в личное взаимоотношение, помимо того, что в каждом техническом объекте живет своя мифология, взаимодействие с тонким миром, в них есть обратная волна, адекватная твоему отношению к ним, и потому, наверное, пишутся о них стихи.

Было в этом авторалли и еще одно событие, радостное и драматичное одновременно.

Владимир Федоров: «Это авторалли, посвященное Олимпиаде, вызвало интерес в столице, о нем написали статью в «Неделе» и поместили фотографию. У нашего тренера, жившего некоторое время в Москве, было много знакомых среди известных людей. И, как бы сейчас сказали, для пиара он позвонил знаменитой троице: Вицину, Моргунову, Никулину. К старту приехал только Моргунов на своем УАЗике, потому что в другие машины не помещался. Вицин и Никулин, к сожалению, в тот день были плотно заняты на репетициях к Олимпиаде. А еще наш тренер позвонил Владимиру Высоцкому. Высоцкий очень хорошо относился к северянам. В Якутию, к сожалению, он так и не добрался, но для всех нас был кумиром. Желая сделать нам праздник, вдохновить перед пробегом, тренер, предварительно договорившись с Высоцким, в день старта позвонил ему из автомата, а мы, набившись в телефонную будку, слушали его пожелания, насколько можно было услышать. Он сожалел, по крайней мере сказал, что из-за суеты перед Олимпиадой не сможет нас проводить. Но утешил: «Ребята, вы меня извините и давайте договоримся так: осенью вы приезжаете в Москву, я вас приглашаю на свой спектакль на Таганку, а после спектакля обо всем поговорим». Добавил ещё, что давно хочет побывать в Якутии. Пожелал нам удачи и счастливой дороги. Вот такой состоялся разговор. А в пути нас догнала весть о том, что Высоцкий умер. Это для меня стало потрясением».

Владимир написал стихотворение памяти Высоцкого. Его напечатали в университетской газете и в «Молодежи Якутии». У Фёдорова не возникло даже мысли предложить стихотворение строгой партийной «Соц. Якутии», где он тоже числился во нештатниках. После публикации последовал вызов редактора «Якутского университета» в обком партии. Через день вызвали туда и Федорова. Заведующий отделом пропаганды стал выяснять степень близости и дружеских отношений Федорова и Высоцкого. Никаких угроз не последовало, но из готовящегося сборника очерков ведущих журналистов Якутии материал Федорова выкинули. А посвящение Высоцкому в вышедшем годом позже сборнике стихов подверглось сокращению почти в половину и правке остатков. Но через десяток лет время свободной поэзии пришло, и в первом сборнике без цензуры появилось новое стихотворение, посвященное Высоцкому. Правда, и тут поэту пришлось упомянуть обстоятельства, не пустившие чуть раньше стихотворение в газеты, «запретное зелье», ‒ как раз разгоралась очередная антиалкогольная кампания, и всё связанное со спиртным изгонялось со страниц СМИ.

Приберу на столе,

Две тяжелые рюмки достану

И запретного зелья

По самую кромку налью.

И затеплю свечу,

И тихонько пластинку поставлю –

Опоздавшее эхо, больную пластинку твою.

По ухабам судьбы,

По-над жизнью

Помчит наша тройка,

Выше тех, кто хулил,

А теперь превозносит тебя.

Как там, на небесах?

Может, тоже идет перестройка,

И поют тебе оды

И гимны во славу трубят.

Ну, а может, и там

Дорываешь ты вены в опале,

Дерзишь Самому и апостолов

Хлещешь стихами…

И тебя в светлый рай

Потому и досрочно призвали,

Что завязли они

Пуще нашего

В смертных грехах.

Впрочем, рай – он мираж,

Но над ним осязаемо-плотский,

Угловатый, оплавленный,

Лебедем чёрным летит

Среди гаснущих звезд

Астероид «Владимир Высоцкий»

К тем планетам,

Где совесть и боль – дефицит.

 

4

Бывают в жизни человека периоды, когда за короткое время свершается поворот и восхождение, когда в нём зреют зёрна будущего, и он стремительно становится новым человеком. Его жизнь обретает иное качество. Таким был год работы в кочегарке, после которого началось другое измерение времени. На смену детства и отрочества в Тас-Тумусе, восьмилетки в Промышленном и средней школе в Сангаре пришла взрослая  жизнь активного становления: спортивные соревнования по стрельбе в составе сборной команды Якутии, освоение профессии водителя автомобиля, учеба на геологическом факультете, сотрудничество фотокором в газетах, поисковые маршруты в горах, лесах, на побережье океана, журналистские поездки по городам и весям. Все это сопровождалось стихами:

Кому дано висеть на рее,

Тот не утонет никогда…

И снова Роджер в небе реет,

И вновь на дно идут суда.

 

Они не лучшие ребята,

И мне, пожалуй, не семья,

Но в эту присказку пиратов,

Как в паруса, поверил я.

 

И я тонул, со скал срывался,

Шальные пули я ловил,

Себя ломал, но не ломался

И с гонки века не сходил.

 

Я был не каждому по нраву,

Да, видно, Богу угодил,

Поскольку Он всегда лишь справа

Мне все отметины дарил.

 

И вот опять рванула шина,

И на дыбы встаёт земля,

И под откос летит машина,

И в ней считаю кости я.

 

И снова боль меня пронзает,

Взорвавшись в правой стороне,

Над головой коса сверкает,

И колокольчик слышен мне.

 

Плывут деревья в хороводе,

Плывут в глазах вершины скал.

Но в даль ни с чем Беда уходит:

Ей мой Хранитель помешал.

 

А он сидит на смятой крыше,

Забыв про раны на крыле…

Пока поэт хоть что-то пишет,

Он нужен Богу на Земле.

И вот наступает перелом. Исполнилось поэту тридцать семь. И, как это нередко бывает, возникают вопросы к жизни и к себе, связанные с возможными разочарованиями и потерей иллюзий, а может быть, с наступлением зрелости:

 

Посвящение Буратино

Позади страна дураков,

Тридцать лет по ней я бродил.

Позади Мальвины любовь,

Цвет ее волос я забыл.

 

Ночевал в пустых черепах,

Карабасов бил по плечу.

Тридцать семь моих черепах

Подарили мне по ключу.

 

Я прошел миллион дорог,

Отвисел свое на гвозде,

Но заветный тот котелок

Я нашел на твоем холсте.

 

Я теперь буду сыт и толст,

Буду петь и плясать без сна…

Я срываю старинный холст,

А за ним – сплошная стена.

(1987 г.)

И было отчего задуматься над судьбой и над страной. В стихотворениях «Я родился в стране дождей», «Деревянная элегия», «Элегия на Год собаки», «Полчаса» звучит тема переоценки ценностей, и как тут не вспомнить урок первого учителя, Евгения Евтушенко, для которого правда чувства, правда мысли, честное отношение к жизни были сердцевиной поэзии.

Вы вернетесь.

Теперь вы вернетесь, я знаю,

К вашим клёнам

И росам российских ракит.

Из Афгана

По весне возвращаются стаи,

Рядом с ними

Ваша горькая птица летит.

Эта птица

В небесах – словно рваная рана.

Этой птице

Не родиться б на свет никогда.

Эта птица

Называется «чёрным тюльпаном»,

И в Россию

Ее посылает беда.

 

Эта птица

Не подарит пером журавлиным.

Возвратится

Эта птица задолго до стуж.

И за нею,

Растянувшись невидимым клином,

Проплывают

Сто российских простреленных душ.

(1985 г.)

И как врачевание души для Федорова наступает момент осознания чего-то бесконечно дорогого, что осталось в Тас-Тумусе, и захватят его воспоминания о снах детства, о рыбалке и охоте, о Золотом мысе.

В маленьком заливе потаённом,

Что найдёт не каждый человек,

Шхуны детства в омуте зелёном

Доживают свой железный век.

У одной остался только остов,

У другой – ни рубки, ни рулей…

Я вернулся не на книжный остров,

А в затон погибших кораблей.

На обводах дремлет ржавый иней,

Позабывший времена чудес.

Да в распадок манит тёмно-синий

От безлюдья захмелевший лес.

О походах больше не мечтает

Тишина заброшенных кают.

Только в полнолуние, бывает,

Паруса незримые поют.

А когда-то так по Лене мчали,

Разрезая синь ее веков,

И на каждой пристани кричали

Молодыми глотками гудков.

Что там Лена – море по колено,

В дизелях соляра – как вино!

А теперь не вырваться из плена,

Разве что совсем уйти на дно.

Я парад последний им устрою,

Все их поименно назову.

Словно веки, трюмы их прикрою

И по Лене-Стиксу уплыву.

Но однажды утром рано-рано

С надоевших я сойду небес

И навечно стану капитаном

Кораблей, плывущих в синий лес.

Затон погибших кораблей, затон памяти просыпается во снах поэта, воскрешая запахи, цвета, ощущения, и ты понимаешь, что это и есть жизнь, самая настоящая живая жизнь. Она, как глубокий колодец, хранит чистую воду, глоток которой может воскресить ушедшее время и утолить жажду.

В золотую броню одеты,

В лабиринтах подводных трав

Вы пылали, как огнецветы,

Утро раннее осияв.

То ли в сказке, а то ли в были

Непомерные, как во сне,

Батискафами к лодке плыли,

Угодившими в сеть на дне.

От удачи – мороз по коже:

Лишь бы только втащить в баркас!

Ничего, что вместить не сможет

Ни одна сковородка вас.

Что ни рыбина – то охапка!

Тяжеленные кирпичи!..

На листах безразмерных бабка

Вас загрузит в нутро печи.

И, насытясь лишь малой частью

Золотистых хрустящих гор,

Мы какой-то особой сластью

Свой наполним и вкус, и взор…

Караси!..

Нет на свете средства,

Чтоб в былое вернуться мне,

Но сияет и тянет в детство

Ваше золото в глубине.

(«Караси»)

Владимир Федоров: «По ночам не стреноженное делами и обязанностями сознание совершало то, что не могло сделать заземлённое тело, – переносило меня на родину. Как нередко случается, видения вбирали в себя и причудливым образом смешивали и реальность, и странную фантастику, и абсурд, и то самое ночное откровение небес, о котором мы до сих пор спорим: верить ему или нет…» («Гражданин № 1 навсегда исчезнувшего города»).

И появляются стихи, навеянные беспокоящей тайной Тас-Тумуса и сказками бабушек Марьи и Дарьи.

…В этих сказках не росли, не зрели

Золотые яблоки в садах,

В них мели сибирские метели

Чудищу заморскому на страх.

И таёжной мудростью плескаясь,

Долгие, как бабкины глаза,

Навсегда они во мне остались,

Светлой нитью с лесом повязав.

Ночь, как рысь, крадется осторожно,

Прячет в темноту соседский дом.

Бабка, бабка, Андерсен таёжный,

Расскажи мне сказку перед сном.

И царь сновидений – медведь, не оставлявший поэта с тас-тумусского детства до той поры, пока он не написал роман «Сезон зверя». Хозяин тайги, тотемное животное сибирских народов, самый сильный и самый умный зверь, воплощение шаманского духа и сказочных образов добродушного деда, образ, нежно любимый детьми и наводящий ужас свирепостью шатуна, связывает человека с неисповедимой жизнью природы.

Медведь-шатун горькой тенью невозвратно ушедшего будет блуждать в мире призраков прежней жизни, то выражая чувство обреченности, то бунта. Это будет гораздо позже, когда Тас-Тумус исчезнет с карты Якутии, и Владимир Федоров будет навещать опустевший поселок, занесенный снегом до самых крыш, – свою «не отрытую Помпею»…

…Я за снами сюда

Прихожу почти каждую ночь.

Я чуть-чуть посижу

И исчезну среди снеговея –

Понесу свои сны

В городские чужие края.

А она будет ждать –

Не отрытая мною Помпея,

Не открытая солнцу

Ночная столица моя.

А она в забытье

Станет прошлым

И будущим бредить,

В потаённых углах

Безнадежно надежды тая.

И бродить меж домов

Будут белые духи-медведи,

Шатунами годов карауля меня.

Ну а я?..

Я ещё прибегу.

Я ещё упаду на колени.

Я ещё этот снег разметаю

До самых небес…

Но откроются мне

Только к стенам приросшие тени,

Да откликнется мне

Только горьким безмолвием лес.

 

5.

Геолог, мечтавший о журналистике, оставался поэтом. Земля, ее структура, геологическая карта, угол падения и азимут распространения, подземная жизнь гор, шкала твёрдости минералов, геологические периоды и эпохи… – новый дискурс новой реальности. Экспедиционная жизнь дарила новые темы для стихов.

Владимир Федоров: «Тему Прончищевых мне геология подкинула. На дипломной практике я был в Янской экспедиции, которая работала по всему Заполярью вплоть до моря Лаптевых. Я давно и горячо мечтал оказаться в Арктике, когда появилась возможность выбрать между несколькими партиями, я, конечно же, выбрал Морскую – она так и называлась! Какой пацан упустил бы этот шанс!»

Там и возник замысел поэмы «Созвездие Марии», когда полярники рассказали, что по сей день, пролетая над бухтой Марии Прончищевой, вертолётчики бросают цветы первой женщине-полярнице, этой героине легенды о любви и смерти во льдах. Так тема Василия и Марии (Татьяна – настоящее имя) Прончищевых, участников Великой Северной экспедиции Витуса Беринга, вошла в творчество Владимира Федорова, воплотившись в очерках, в стихах, поэме, пьесе, в киносценарии художественного фильма и в документальном кино.

Льды сжимали тисками,

И ветер отчаянно жёгся,

А когда неизбежность

Терпеть уже не было сил,

«Баба, баба на шлюпе!» –

Один прокричал и осёкся,

И глаза свои долу

Пред взглядом её опустил.

«Баба, баба на шлюпе!» –

Скрипели обмерзшие снасти.

«Баба, баба на шлюпе!» –

Шпангоут стонал по ночам.

«Ну, а может, и впрямь

От меня эти злые напасти?» –

Задыхалась Мария,

Впадая в кручину-печаль.

И немела душа,

И катилися слёзы слепые,

И в промозглой каютке

Сжимала за горло беда.

А когда забывалась,

Ей снились берёзы России,

Петербургское лето

И… мёртвое судно во льдах.

Но, поднявшись, опять

Шла по шлюпу с теплом да улыбкой,

Будто солнце в ладонях

По стылому судну несла.

И погасшие очи

Блистали надеждою зыбкой,

И сползала тоска

С обожжённого стужей чела.

И казалось подштурману:

Парус под ветром качнулся,

И казалось гребцам:

Поприбавилось силы в руках.

И однажды тот самый

Рукой её тихо коснулся:

«Ты, хозяюшка, эта…

Прости мужика-дурака».

Северному морскому пути, Ледовитому океану геолог, путешественник и поэт хранит верность с той первой экспедиции. О походах под парусами по следам первопроходцев написаны очерки и стихотворения. Дружба и совместные проекты с яхтсменами Якутска – это особая страница в жизни и творчестве Федорова.

 

Первым якутским яхтсменам, покорившим Ледовитый океан

Злую песню поет растяжка,

Звезды сваркой летят из тьмы.

Наша яхта – как неваляшка,

Не свалились бы только мы.

Пусть пингвины, сгибая спины,

Прячут клювы за мысом Горн,

В Ледовитом – покруче льдины,

В Ледовитом – похлеще шторм.

Нас по жизни не так мотало,

Наше время – сплошной аврал.

Восемь баллов для русских мало,

Подавай нам девятый балл!

От воды ледяной тельняшка

Нелюбимой к груди прильнет,

Но спасет, обогреет фляжка

И назад к парусам вернет.

Пусть же маты по-русски реют

Альбатросами в вышине,

Наша доля – висеть на рее,

Ну, а значит, не гнить на дне.

Как бы шквалами ни мотало,

Нам пингвиниться западло –

Восемь баллов для русских мало,

Всем ветрам и чертям назло!

(«Ода шторму»)

Темы, открытые в геологических экспедициях, не оставляют поэта по сей день. Геология, морские северные экспедиции, российская история сошлись в этом цикле.

Владимир Фёдоров: «Каждый геолог в какой-то степени историк, причем историк многажды. Начиная с первого курса, мы изучали палеонтологию, окаменелости и отпечатки древних существ – от примитивных моллюсков до мамонтов, по которым можно определить возраст пород. Это первая ипостась геолога как историка живого мира. Кроме того, существует историческая геология, она изучает возраст всех геологических систем с момента возникновения Земли. Ещё ряд наук связывает возникновение месторождений полезных ископаемых с определенными историческими периодами и глобальными геологическими событиями. И ещё – перед выходом в поле геолог получает в фондах отчеты всех предшественников, работавших в том месте. Возможно, в XVIII веке там кто-то просто прошел и написал об этом, а в XIX веке кто-то открыл несколько минералов или руд и сделал схематичную карту, тебе же необходимо будет сделать более детальную современную карту с учетом того, что сделали предшественники. Каждый геолог также немножко писатель и учёный-натуралист, в ежедневном полевом дневнике он фиксирует, кроме геологических наблюдений, и окружающие природные особенности. Если до тебя в районе не было детальных работ, то первое, что делает геолог, – даёт названия небольшим, прежде безымянным рекам, их притокам, горам, долинам и наносит их на карту, начиная тем самым их обновлённую историю. Представляете, какое чувство охватывает геолога, когда он читает: «…впервые общее описание этого района произвёл участник Великой Северной экспедиция Витуса Беринга…»

Он лежит в землянке и вздыхает,

Глядя в наплывающую тьму.

И песком по стенке утекает время,

Что отпущено ему.

Накрывает стылым одеялом

Тело непослушное песок,

И в мозгу туманном и усталом

Плещут откровения в висок.

Знать, его планиде было нужно

С именем Петра вершить весь век:

Петр Великий поверстал на службу,

«Петр святой» разбил о дикий брег.

И сегодня, в день исходный, снова

Эта доля эхом отдалась:

В Петербурге стольном дочь Петрова

На престол петровский поднялась.

Впрочем, он об этом не узнает:

Больно путь до Питера далёк.

Он лежит и тихо умирает,

Вороша обиды и песок.

Эх, горька ты, доля командора –

Десять лет снегам и льдам отдать,

Чтоб в Сенате стали чтить за вора,

Нераденьем в службе попрекать.

Что ж, порой усердствовал негоже,

Брал чужое, слушал не того…

Только окрестят Великой всё же

Эту экспедицию его.

А пока… Пока – последний пеленг.

И архангел говорит: «Пора…»

И уходит в небо Витус Беринг –

К самой вечной гавани Петра.

(«Беринг на острове Беринга»)

Реальность и миражи истории в стихах Федорова обретают романтическую интонацию. Мальчишеская тяга к странствиям, мечта о новых землях, о труднодоступных и недоступных таинственных, как фата моргана, местах на земле сошлись в его поэзии.

Если птицы на север летят,

Значит, быть там должна земля,

За снегами – цветущий сад,

За торосами – тополя…

Так он думал, идя по льдам,

Хоть и видел – конца им нет.

Но однажды заметил сам

Он таинственный силуэт.

Глянул пристально из-под рук,

К ней помчался: «Земля моя!..»

Только путь преградила вдруг

Океанская полынья.

Насмехалась земля над ним,

Хоть и имя его взяла.

Растворялась, как в ветер дым,

А ночами звала, звала.

Сколько следом за ним ушло

К непокорной земле во льдах!

Где снегами их замело?

Где сдавила в когтях беда?

А земли – все решили – нет!

Все решили – мираж она.

Но таинственный силуэт

Наплывает в весенних снах.

Пусть меня за это корят,

Но твержу я, педантов зля:

«Если птицы на север летят,

Значит, быть там должна земля!»

(«Земля Санникова»)

Для геолога земля – это не только разнообразие ландшафтов, это образы ее вертикального измерения. Видеть и понимать жизнь недр по обрывам, скалам и впадинам – профессиональный навык геолога, вызывает сравнение либо с искусством мага или экстрасенса, или, скорей всего, искусного психолога-аналитика.

Владимир Федоров: «Когда обычный человек смотрит на геологическую карту, он, как говорится, смотрит в книгу – видит фигу, а геолог сразу видит объёмные геологические структуры, которые на карте зафиксированы. Он видит формы их залегания, складки, разломы, места, где осадочные толщи пронзили граниты, или где выплеснулись из-под земли вулканические туфы. Если для художника геологическая карта просто цветная картинка, то для геолога это самая настоящая физическая реальность. По ней можно понять, где надо заложить горную выработку, где пробурить скважину или пройти канаву, чтобы провести разведку ископаемых или уточнить возраст и строение недр».

Читать карту, расшифровывать знаки времени, разглядеть за схематичной фиксацией фактов живой поток образов, счастливых событий жизни или катастроф – этим даром безусловно обладает Владимир Федоров.

Из письма Владимира Федорова: «…даже канцелярский документ прошлого может вызвать вдохновение, трепет и желание написать о нём, если этот документ меня чем-то потрясает, неожиданно открывает нечто неведомое, пусть иногда только в деталях, но очень важных для меня, меняет в моих глазах оценку и обстоятельства событий, о которых я что-то знал. Я должен невольно произнести: «Вот это да!..» – или изумлённо, или возмущённо, или восхищённо. И это будет спусковым крючком. Иногда же может хватить одного вида старинного судового журнала, письма или прошения, дневника или карты, несущих на себе отпечаток времени и личности. Возможно, даже точно, для других поэтов и писателей нужны и действуют другие «спусковые крючки», но я живу в истории, перемещаясь по ней, поэтому такого рода открытия в ней для меня важны и эмоциональны. Порой играет роль даже почерк, которым написан документ, его вид – бумага, чернила!..»

Своды отчётов, справки, сметы и записи о гражданском состоянии, опубликованные в скучной на первый взгляд книге «Материалы истории Якутии XVII века», открылись поэту сквозь толщу времени и канцелярский слог стихами о душевном родстве с первопроходцами:

«Сентября в 25 день поставил я, Петрушка, на Лене-реке острог для Государева Величества в дальней окраине. А преж тово острогу на Лене-реке и в Якуцкой земле не бывало нигде…»

Хоть нелегким вышло лето

В том особенном году,

Но поймал за хвост Бекетов

Путеводную звезду.

Кто еще видал такое,

Чтоб в неведомой дали

Под престол, почти без боя,

Край великий привели!

И среди глуши, не в жиле,

К белым мухам – прямо в срок

По-над Леной заложили

В лапу рубленый острог.

А пришло-то их чуть боле

Трех десятков казаков.

Видно, только божья воля

И хранила смельчаков.

И в кругу том, почитай-ка,

Был и нашенский один

По прозванию Гуляйка,

Фёдоров казацкий сын.

Нынче трудно догадаться,

Кем Гуляйка этот слыл:

Загулять иль разгуляться

Он на волюшке любил?

И не кровушка ли эта

Сквозь века звала потом

Пращуров гулять по свету,

Гулеванить за столом?

И попробуй отгадай-ка,

Столько лет из года в год

Не тот самый ли Гуляйка

Мне покоя не даёт?

Как бы там ни воспевали

Счастье в клетке золотой,

Я неведомые дали

Не сменяю на отстой.

Лишь снега заплачут в мае,

Вновь последнее отдам

И встреч солнца загуляю

По гуляйкиным следам.

Что ж, давай-ка наливай-ка,

Чтобы жил, а не тужил,

Был бы тут сейчас Гуляйка,

С нами ковш бы осушил.

(«Гуляйка»)

Скупые записи, как зерна, упавшие в плодородную почву, возможно, пробудили память предков. В ней живет путь, пройденный из Красноярского края в Якутию, проложенный дедом и братьями Федоровыми, по сибирским рекам. И пусть внук никогда не видел своего деда, он приходит к нему во снах, и внук узнает его по старой фотографии на его могильном кресте – одном из первых на тас-тумусском кладбище. Тема русских первопроходцев связана с судьбой и личностью поэта почти кровно.

За спиной – тесовый пыльный город.

Коч в затоне ладят казаки.

А с крутого Ленского угора

Женщина глядит из-под руки.

Нет, не видно паруса с откоса,

Ни вблизи, ни в дымке голубой…

И опять в глазах ее раскосых

Стынут ожидание и боль.

Ни письма, ни весточки…

В походе

Затерялся где-то мил дружок.

Десять лет она уже выходит

На высокий Ленский бережок.

Неужели не пройтись им рядом

И навек разлука суждена?

Молится святым Абакаяда,

Верная крещеная жена.

Возвратится сокол, возвратится,

Чует сердце,

Что живой Семен.

Только вот сторонняя землица

Накрепко взяла его в полон.

Где ей знать, откуда бедной ведать,

Что Дежнев еще на полпути,

Что через снега, шторма и беды

Будет двадцать лет он к ней идти.

Но однажды ей протянет руки

И обнимет крепко, не дыша.

Только вот сгоревшая в разлуке

Не воскреснет заново душа.

Бабий век – он без того короткий,

Сердце не осилит тяжесть ран…

И слезу уронит в чарку водки,

Возвратясь с погоста, атаман.

И о верности подруги милой

Будет всем рассказывать окрест

Над простой якутскою могилой

Русский православный светлый крест.

Историю любви русского первопроходца Семена Дежнева и якутской девушки Абакаяды открыл для якутского искусства Владимир Фёдоров, прочитав среди исторических источников документ – царское разрешение на первый межнациональный брак между ними. Теперь широко известен балет «Абакаяда», поставленный по либретто народного писателя Якутии Д.К.Сивцева–Суорун Омоллоона, который, прежде чем взяться за эту тему, спросил согласия у Владимира Федорова воспользоваться его стихотворением. На улице Кирова, по которой каждый день ходил на работу Федоров до переезда в Москву, жителей Якутска встречает скульптурная группа – Дежнев, Абакаяда и их маленький сын Любим.

Такое отношение к документу похоже на прочтение актером пьесы, в которой он разматывает клубок своей роли. Не потому ли часто снится поэту, он на сцене играет персонажей своих произведений. «Я» в предлагаемых обстоятельствах работает в цикле исторических стихов настолько органично, что позволяет поэту писать стихи от первого лица, создавая лирические новеллы, основываясь на внутреннем состоянии героя, поданном как личное переживание:

Я ползу по степи,

В её лоно ладони вбивая,

И обломок стрелы

Скоро смертью во мне прорастёт.

И все видится мне

Эта чёрная

Ханская стая,

И все слышится мне

Оперенья свистящий полет…

Двойное видение жизни в прошлом и настоящем – я сегодняшний вижу свою смерть в далеком прошлом и переживаю ее так, как если бы это случилось сейчас. Через то отдаленное время мы видим близкого нам человека в поэте – лирическом и драматическом герое стихотворения.

Владимир Федоров: «Мне легче писать от первого лица. Я вижу картины и чувствую, что испытывают мои исторические герои. Мне несложно становиться на какое-то время одним из них. Я же все это видел своими глазами, проплывал по тем же рекам: Индигирку сверху до низу прошёл и Колыму – всю якутскую часть, и Яну от её истоков Дулгалаха и Сартанга до самого устья. Был в Зашиверске, на местах практически всех острогов первопроходцев, в Русском Устье… Стоит мне закрыть глаза, как я оказываюсь в нужном месте. К тому же уже давно многих первопроходцев XVII века поимённо изучил. Знаю их характеры, особенности, отношения с царским двором… Бекетов, Пянда, Дежнёв, Галкин, Ребров, Поярков, Москвитин…»

Провожая взглядом журавлиный клин, улетающий к родным краям, он не ропщет:

…Растворятся крики в снегопаде,

Окрещусь, и снова на Восток.

Не величья, не корысти ради,

Ради неизведанных дорог…

Воеводу и стужу проклиная,

Все ж раздвину к океану Русь.

Столько ясаку насобираю,

Да не больно сам озолочусь.

И в награду, вставив свечку в руки,

Среди диких неприветных мест

Вскинут в небо надо мною други

Златосмолый лиственичный крест.

Стянут грудь кольчугою морозы,

Вьюга надо мною запоет,

Но душа российскою берёзой

Средь снегов весною прорастет.

Что говорить о XVII веке России, когда в детстве, прочитав книгу «Легенды и мифы Древней Греции», он «переселился» в античные времена и превратил Тас-Тумус в весёлый Олимп, используя отголоски старинной моды якутов (и сибиряков вообще) называть детей греческими мифологическими именами!

О мире необычном том

Не знал бы я вовек,

Но к нам влетел однажды в дом

Волшебный человек.

Спешил куда-то по весне

И дня не погостил,

Но на прощание он мне

Вдруг книжку подарил.

Я столько книжек прочитал

За десять лет своих,

Но вот похожих не встречал –

Ни наших, ни чужих.

Толста, старинна, тяжела,

Рисунками полна,

Она в ладонях расцвела

И враз лишила сна.

А утром, выйдя на крыльцо,

Оставив книжный пир,

Я долго тёр свое лицо,

Увидев странный мир.

Сиял огнями на заре

Олимп таёжный наш,

И пили боги на горе

Амброзию из чаш.

С бумажной молнией Гермес

В райцентр далёкий мчал,

И за конторой Геркулес

Конюшни расчищал.

Орфей у клуба лиру гнул –

Натягивал струну…

И я скорей с крыльца шагнул,

Как зачарованный шагнул

В волшебную страну.

Путешествие во времени и пространстве для Владимира Федорова – занятие простое и весёлое с детства.

 

6

Переход из геологии в журналистику принес новые ощущения жизни и, главное, открыл путь в профессиональное литературное творчество. Стихи молодого журналиста были сразу замечены. Благодаря им Владимир Федоров стал участником республиканского, а затем и всесоюзного совещаний молодых писателей, где происходили семинары и мастер-классы больших поэтов и литературных критиков. На творчество Владимира Федорова обратил внимание Юрий Кузнецов – один из ведущих поэтов России, известный строгостью своих оценок. Он поместил подборку стихотворений начинающего поэта в московском журнале «Литературная учеба» со своим развернутым обзором. Среди достоинств поэзии Фёдорова он отмечал, что чувствуется «размашистая, но легкая рука», что при «детском» слухе, который надо развивать, он отмечает его уникальность: «Природа такого слуха способна слышать запредельное. Фёдоров осязает то, что осязать невозможно:

Я рукой проведу по сосновым неструганым рейкам,

Будто снова коснусь твоей гордой и черствой души.

У него редкий дар: осязать поверхность недосягаемых вещей. И как при этом расширяется объем стиха! Несомненно, тут кроются большие потенциальные возможности».

В статье многое предугадано. Уже в первом сборнике стихов «Звезда в снегу», вышедшем в «кассете» небольших книжек молодых поэтов Якутии «У костра дружбы», проявились и главные темы, и своя интонация. Были там стихи и о природе, и о Великой Отечественной войне, исторические стихотворения, впоследствии развернувшиеся в циклы и отдельные «тетради».

С рецензией Кузнецова и с первым сборником стихов Владимир Федоров поступает в Литинститут имени Горького, в мастерскую Анатолия Жигулина. Дискуссии на семинарах и советы мэтра оттачивают мастерство, индивидуальность поэта Федорова, встречи с цветом советской поэзии обостряют слух, и он все уверенней идет своим путем. Его поэзия акмеистически плотная, ясная, без туманностей и намеков, привлекает читателя неизысканными созвучиями, прихотливым ритмом, будоражаще зыбкими образами. Его слова просты, образы предметны, осязаемы, чувства понятны, и вместе с тем в них таится мистика.

К примеру, в стихотворении «Рождение» в конце первой строфы четырехкратное «з» сначала кажется шероховатостью:

Там, где мыс золотой до камушка,

Где серебрены гривы трав,

Приняла меня Лена-бабушка,

Повитухой моею став.

И подвесила, лунолицая,

У вселенной всей на виду

Колыбель мою легкой птицею

За Полярную, за звезду…

Вслушиваясь, понимаешь: именно этот «изъян» открывает неожиданный образ. В трилогии Фёдорова о шаманизме есть фрагмент, связанный с «подвешиванием» к небесам: «…эскимосские орлы-шаманы тоже летают, раскинув в стороны руки-крылья! Орлы считаются живущими вечно, и когда они сами все же «умирают», Наивысший подвешивает за нити на небо их бьющиеся сердца. Когда сердца случайно задевают друг друга, гремит гром, и сверкают молнии».

Теперь эти «з» слышатся, как отдаленный тихий перезвон соприкасающихся шаманских сердец. А исток этого образа очень даже жизненный – из автобиографической повести мы узнаем, что в младенчестве он спал в зыбке, как на небесных нитях, подвешенной к потолку.

Приголубила вьюгой-песнею,

Синеву вдохнув мне в глаза.

И качался с ней в поднебесье я

Сто веков вперед,

Сто назад…

Владимир Федоров: «Сама природа общая у шаманизма и поэзии. Никто не знает, что такое вдохновение. Почему человек не пишет-не пишет, и вдруг его что-то озарило. В самой форме поэзии есть некое волшебство. Ритм и рифмы… Не зря же все молитвы, все заклинания ритмизованы. Поэтический ритм в сочетании с рифмой придает слову магическую силу. Я потому и не люблю верлибр, что это стихи, лишенные части своего волшебства. Не зря же шаман ритмизирует текст, сопровождая его ударами бубна, – особые ритмы, особые вибрации. Стихи – это тоже вибрация особой энергии».

Другое стихотворение «Черная смородина» – всем известный образ, но если не знать ничего про шамана по имени Монньогон, что в переводе на русский означает «черная смородина», о котором рассказано в трилогии, то, возможно, и не поймешь, в чем сила этого образа в поэзии Федорова, но обязательно почувствуешь всепроникающее дыхание огромного тайного мира – как едва различимые удары далекого бубна, звучат в троекратном рефрене чередующиеся  «к»  и  «г»: «Черная смородина – как она горька, как она горька, как она горька…»

И если связать события раннего детства писателя – узнавание о завете предков не селиться рядом с шаманскими могилами и пережитое исчезновение поселка с карты Якутии, когда Тас-Тумус сочли «бесперспективным», то увидишь, как живая, сочная природа, будто исполняя волю Великого шамана, поглощает следы заброшенных селений с силой, недоступной человеческому пониманию.

«У меня есть свой дом. Далёкий дом, в котором я так долго не был. Он стоит сейчас над Леной, глядится грустными окнами в её воды и не может забыть, как я гладил его маленькой ладошкой.

Там, где Чёрный мыс с ночами слился,

Где с безлюдьем сросся окоём,

Чахнет дом, в котором я родился, –

Одинокий,

старый,

горький

дом.

 

А ведь было, было – при народе,

В день моих далёких именин

Плыл он в стайке изб, как в хороводе,

И не думал доживать один.

 

Но беда негаданно случилась,

Из верхов поветрие нашло:

Малым весям объявив немилость,

Власть крестом пометила село.

 

А ломать – оно всегда не строить –

Раскатали избы по бревну,

И косяк телег осипшим строем

Потянул в чужую сторону.

 

Заросли смородиной дороги,

Съели травы клуб и сельсовет,

Лишь одни бездомные тревоги

На тропинках оставляют след.

 

Лишь залётный дрозд

Незваным гостем

В тишине бурчит – себе не мил,

Да вонзают сосны на погосте

Когти-корни в немоту могил.

 

Бедный дом…

Бодрится он для вида,

Сторожа опальный Китеж мой.

Но ночами горькая обида

На морщинах стен дрожит росой.

(Из повести «Гражданин № 1…»)

Черная смородина в прозаическом описании дома как живой свидетель, и сострадающий, и убивающий:

«Вот и дом. Он ещё вполне жилой, но время не прошло бесследно: пологой дугой просел конёк крыши, волной повело доски завалин, толстые плахи крыльца окончательно растрескались, и в трещины эти лезут вперемешку трава и смородина. Её чёрные ягоды, рассыпанные по краю крыльца, вдруг кажутся мне пулевыми отверстиями в старых, изъеденных временем плахах…

Проснувшись задолго до рассвета, я уже никак не могу заснуть. Выхожу к кромке воды и начинаю бродить вдоль неё: туда – обратно, туда – обратно… Постепенно в душе складывается какой-то ритм, потом начинает звучать грустная мелодия, и перед глазами вспыхивают крупные чёрные ягоды. Мелодия начинает обрастать, заполняться словами. И чем дольше становится стихотворение, тем больше тягостного груза переливается в него из души. Она начинает разжиматься, светлеть. Боль остается, но она переходит в какое-то другое качество. С этим уже легче справиться…

А стихотворение всё вышагивается, выпевается:

Вот я и приплыл, вот я пришел.

Здравствуй, моя родина…

Слишком долго плыл,

Слишком долго шёл

Я издалека.

Как немой укор,

На меня глядит

Чёрная смородина.

Как она горька!

Как она горька!

Как она горька!

 

Сколько разных мест,

Сколько дальних мест

Мною было пройдено.

Сколько громких слов,

Сколько нежных слов

Вывела рука.

А вот здесь дрожит,

На ветру дрожит

Чёрная смородина.

Как она горька!

Как она горька!

Как она горька!

 

Как же это так?

Как же это вдруг?

Что с тобою, родина?!

В мёртвый крутояр,

В чёрный крутояр

Плещется река.

Как следы от пуль,

На крыльце моем

Чёрная смородина.

Как она горька!

Как она горька!

Как она горька…

Ритм навзрыд, отчаянно невозвратное и неизгладимо близкое, как грозди осыпающейся перезрелой ягоды в тишине безлюдия.

«На самом выходе из кладбища гнётся под тяжестью ягод большой куст чёрной смородины. Задумавшись, я механически тяну руку, но память мгновенно, автоматически включает цветаевские строчки:

Сорви себе стебель дикий

И ягоду – ему вслед.

Кладбищенской земляники

Крупнее и слаще нет…

Я одергиваю ладонь. Вот почему она такая ранняя да спелая».

(Из повести «Гражданин № 1…»)

 

7

 

Сила поэтического голоса Федорова берет начало в слиянии отдаленных эпох с сегодняшним днем. Нет «обособленных» будней, есть вечный поток времени с неотвратимым течением, грозными порогами, коварными водоворотами, обманчивой гладью и покоем. Как нельзя дважды войти в одну реку, также невозможно выйти из нее… С предложения композитора Сергея Белоголова написать слова к гусарскому романсу начался цикл стихов Владимира Федорова о героях Отечественной войны 1812 года. В поэтической игре с юношеской страстью и мальчишеской мечтательностью он создал образы исторически реальных типов, воплотивших идею служения Отечеству – непреходящего гражданского долга как наивысшего блага. Эта великая игра – воплощение в другого обжигает сопричастностью.

Из одного удачного романса вышло около ста пятидесяти стихотворений, составивших два сборника – «Такова судьба гусарская» и «Ангелы двенадцатого года».

В книге стихов «Такова судьба гусарская» поэт вводит героя и проживает с ним жизнь от юного корнета до завершения службы, закончившейся редкой для гусара отставкой по возрасту. Он изучает исторический материал, художественную, документальную и научную литературу, мемуары и архивные документы и, «перемещаясь» в эпоху, создает цикл стихов о романтиках войны, самой быстрой и самой опасной профессии, как собственные воспоминания. Это он играючи глядит смерти в лицо! Это ему не страшна атака, но его «пронзает строка», и «сражают глаза»! Стремительная героическая жизнь со славным финалом на поле брани или в уединении и тишине, вспоминая друзей, победы и любимых женщин. Эти чувства уже в детстве владели его душой. Кто читал повесть «Гражданин номер один…», тот помнит снежную крепость и мальчишеские сражения за нее:

Позабыв артикулы и книжки,

Ошалелой вывалив гурьбой,

Строят крепость снежную мальчишки,

И грядёт весёлый громкий бой.

И один из них опять умело

Всё сраженье на себя берёт:

Хоть и ростом мал, воюет смело,

Дерзко вырывается вперёд!

Жалятся снежки осиным роем,

Но Наполеона ждёт успех:

Как выходит быстро он в герои,

Как невольно подчиняет всех!

И уже командует парадом,

Начиная свой победный век…

За счастливым этим снегопадом

Он пока не видит русский снег.

Не только игры в детстве, но и увлечение стрелковым спортом в юности носят особый характер в судьбе Федорова – это все звенья одной цепи: охотничье ружье, полученное из рук отца – воина-победителя в Великой Отечественной войне, не знавшего промаха в стрельбе, изучение русской истории как собственной родословной, подражание русским героям всех исторических эпох, чувство единого с ними кровотока делают поэзию Федорова пронзительно близкой читателю.

В гусарских стихах Россия пребывает в грезах европейского величия и русской широты души, она живет в сказке любви и реальности битв.

Жизнь гусара, как жизнь поэта: то к звездам, то в бездну, то праздник победы, ворота Парижа, объятия красавиц, то тихий одинокий удел. Жизнь пролетела сквозь высвист пуль и вой картечи. И через жар жестокой сечи «ты пролетаешь, как во сне».

По стихам этого цикла в Московском молодежном театре имени Лермонтова поставлен спектакль, а Владимир Федоров получил медаль Русской Православной церкви «В память 200-летия Победы в Отечественной войне 1812 года».

Книга «Такова судьба гусарская» затронула сердца не только российских читателей, она переведена на болгарский язык и издана в Варне в 2018 году. Презентацию этой книги стихов в Варне в актовом зале Консульства РФ открыла консул Оксана Жерновая. Вела встречу издатель и редактор болгарского перевода книги Елка Няголова – известная во многих странах мира поэтесса, президент Славянской Академии литературы и искусства. Тогда же Владимир был принят в эту Академию.

Книга вызвала восторг болгарских читателей, критиков, поэтов и литературной общественности. Высоко был оценен перевод, осуществленный Антонином Горчевым – обладателем Национальной премии лучшего лирического поэта Болгарии.

Презентации книги в городах Болгарии проходили в те дни, когда отмечалось 140-летие окончания Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, положившей конец 500-летнему османскому игу в Болгарии. Фрагмент блестящего исторического исследования, представленного в очерке Владимира Федорова, просто необходимо привести здесь как пример погружения в тему стихов:

«Отправляясь в поездку, я постарался изучить участие в упомянутой Русско-турецкой войне потомков и продолжателей воинской славы моих литературных героев-гусар, сражавшихся на полях Отечественной войны 1812 года. И оказалось, что «гусарская родословная», в которой во все времена присутствовала яркая «поэтическая линия», отменно проявила себя и в сражениях с османами. В боях за освобождение болгарских «братушек» от турецкого ига участвовало девять прославленных гусарских полков. Лихо бил османов знаменитый Ахтырский полк, которым когда-то командовал поэт Денис Давыдов. В Лейб-гвардии гусарском полку Его Величества сражались воины, наверняка знавшие, что когда-то в рядах их предшественников был унтер Александр Грибоедов. Начинавший службу корнетом этого полка, а в Русско-турецкую войну ставший знаменитым генералом, Иосиф Гурко дважды первым перешёл с боями через Балканы, сначала вызвав панику всей турецкой армии, а затем добив её у самых ворот османской столицы Константинополя. Недаром его имя было присвоено рекордному числу освобождённых болгарских поселений и их улицам! Отличившиеся когда-то под Бородино Мариупольский, Сумский, упомянутые Ахтырский и Лейб-гвардии гусарский, а также Изюмский полки наглядно показали туркам, «почём изюм российский ценится». Именно здесь один из потомков «гения в эполетах» – Александр Лермонтов за освобождение города Бургас был произведён из полковников в генералы…

Конечно же, мне, родившемуся в Якутии, было приятно напомнить нынешним болгарам, что среди их освободителей оказалось и несколько «сибирских» пехотных полков – 93-й Иркутский, 94-й Енисейский, 43-й Охотский, 42-й Якутский, 44-й Камчатский. К слову сказать, «родной» Якутский полк овеял себя славой ещё на Бородинском поле, самоотверженно защищая знаменитые Багратионовы флеши и сдерживая главный удар Наполеона. После этого сражения наградами были отмечены все воины полка, а офицеры Андриевский, Широбоков и Чарников получили золотые сабли с гравировкой «За храбрость».

Нелегко подчас приходилось «якутянам» и на болгарской земле, особенно в одном из боёв с османами в октябре 1877 года недалеко от города Елена. Там, у села Миндя, после войны был установлен памятник на братской могиле тридцати павшим воинам полка во главе с майором Константином Эмольским. Но знаменательно то, что многим другим «якутянам» позволил остаться в живых в этом сражении вовремя пришедший на помощь Нарвский гусарский полк, которым командовал полковник… Александр Пушкин! Да-да, старший сын великого русского поэта! В декабре того же года нарвские гусары вместе с пехотинцами Якутского и Вятского полков, атакуя по пояс в снегу, взяли считавшийся неприступным Бебровский перевал и выбили османов с ключевой высоты Девичья могила, которую с той поры можно было называть турецкой могилой. Османы потеряли в этом сражении 300 человек против 19 россиян… Яркий победный след оставил в этой войне полковник Пушкин, и когда он через много лет уходил в отставку, нарвские гусары-однополчане подарили командиру часы, где вместо цифр на циферблате значились названия освобождённых ими болгарских городов…

Вот так неожиданно сошлись на болгарской земле вместе имя-название моей далёкой северной родины и фамилия гения русской поэзии! К слову сказать, после окончания лицея Пушкин тоже хотел записаться в гусары, но ему не позволил отец. Зато сын с честью исполнил юношескую мечту Александра Сергеевича…»

Книга «Ангелы двенадцатого года» явилась продолжением волны гусарской поэзии, которая оказалась шире увлечения – она перешла в страсть.

Как давно меня никто не баловал,

Но хмельной от щедрости своей,

Августейший август вдруг пожаловал

Целую неделю мирных дней.

А в придачу – тихое селение,

У пруда на взгорке – барский дом,

Маленькое чудное имение,

Где она спала хрустальным сном.

Завернув в имение представиться,

Я про всё на свете позабыл

И невольно спящую красавицу

Поцелуем тайным разбудил.

Утонув в объятьях и беспечности,

Мы с моей прекрасной визави

Растворились на неделю в вечности

В царстве самой сказочной любви.

Но война вернулась вдруг в имение

И под утро постучала в дом,

Чтобы наше счастье во мгновение

Кануло в пожарище седом.

Снова в небе надо мною вороны,

Хоть хранит её духи мундир…

Я весь день гляжу куда-то в стороны,

Чтобы слёз не видел командир…

Отдельные стихи о любви из ранних сборников вошли в этот цикл органично и заняли свое место в душе гусара-воина – блестящего кавалера, героя на поле сражения и носителя русской дворянской чести, не истребимой вовеки веков.

Мы явились в мир,

Чтоб надеть мундир –

И в сражение.

Знает только Бог,

Где в огне дорог

Ждёт беда.

От своих отцов

Голубая кровь

В нас с рождения,

И лишь смертный час

Алым красит нас

Навсегда.

Нас с отрочества

И по титулу,

И по отчеству

Величает всяк,

Поминает всяк,

Даже враг.

Все пророчества

Лишь бои сулят

Нам с отрочества,

И высочества

Нам не жалуют

Выше благ.

Нам прикажет царь –

И опять, как встарь,

Кровь умелая

Вдруг сама собой

Понесёт нас в бой

И в набег.

И откроюсь я:

Кость и впрямь, друзья,

У нас белая…

Если во поле её выбелят

Дождь и снег.

И как будто сердцем слышит поэт прищелкивание каблуков на паркете, шуршание шелков прекрасных дам, сигналы призывной трубы и леденящие кровь звуки кровавой сечи. Образ героической эпохи Отечественной войны 1812 года в русском слове, в русском стиле поведения, в русском характере украшают поэзию Федорова, как драгоценный камень живой русской традиции. Бог дал ему Слово – мистический ключ к иным мирам, поэтому так прост «секрет успеха»:

А что ему надо, поэту,

Чтоб строчкой достать до звезды?

Немного бумаги к рассвету,

К закату – немного еды.

Немного удачливой доли,

Но больше – военных дорог,

Где вдоволь смятений и боли,

С избытком – утрат и тревог.

 

8

Тему русского воинства продолжают стихи о Великой Отечественной войне 1941-1945 годов, соединяющие самого поэта с ним через отца и дедов: «Мы дети Великой Победы, мы дети великой страны!» Они посвящены родным и близким, в них то, что прочувствовано через любимых людей – живых и павших. Поэт в них слышит гул атаки и свист пуль.

В детстве Владимир удивлялся, почему у него так много бабушек и совсем нет дедушек.

Смертельно раненое поле

Дышало сквозь бинты снегов.

Сгибался русский клен от боли

И озверевших клял врагов.

И в кулаке, зажав гранату,

Забыв стряхнуть снежинки с век,

В степи лежал лицом к закату

Большой и сильный человек.

Владимир Федоров: «Да, если бы вернулся дед, жизнь бы во многом пошла по-другому… В День Победы мама с бабушкой Дарьей в заполярном рыболовецком поселке в 1945 году, когда гонец примчался из райцентра сообщить радостную весть, сидели и плакали – никто из их близких мужчин, кроме будущего отца моего, не вернулся с фронта».

Под отголоски белые метели,

Собрав за стол бывалый свой отряд,

Они у старой лампы тихо пели

О том, как пули по степи свистят.

О том, как грела их любовь в землянке,

Как отгремел недавний жаркий бой.

И поднимали на призыв тальянки

«По чарочке, по нашей фронтовой».

И почему недетские те песни

Так задевали нас, совсем мальцов?

Наверно, потому что с ними вместе

Мы шли с войны за пазухой отцов.

В атаки вместе с ними мы летели,

Взрывали дзоты, брали города,

И если бы отцы их не допели,

То мы б не появились никогда.

Я песен тех солдатских не забуду.

И где бы ни раздался их напев,

Вдруг слышу пули, что летят оттуда,

Меня с отцом случайно не задев.

Как не вспомнить Юрия Кузнецова, точно определившего дар поэта! Главное качество, отмеченное Кузнецовым, – память. «Не детская, а такая, которая преодолевает детскую и вообще идет дальше рождения и смерти отдельного человека. Такая память называется народной. Она живет в каждом из нас, но подспудно. Если с ней утратить связь, то человек дичает, глохнет… Владимиру Фёдорову дано её ощущать…  В такой памяти живо все   и никогда не умирало, никогда не умолкало».

 

9.

Не все, что волновало поэта и воплощалось в его стихах, мог публиковать он в советское время. Только в постсоветскую эпоху появилась возможность печатать стихи, написанные в стол.

Колыма. Погружение в трагическую эпоху русской жизни произошло неожиданно и в то же время предсказуемо. Еще начинающим геологом Владимир Федоров работал на Колыме. Дикая непокорная река, уникальная природа и мистика, открывающая тайны культуры народа, населяющего ее берега, покоряли. Но, как вонзившиеся в пейзаж северной природы темные бараки с черными глазницами пустых окон, ворвалась в рассказы, стихи, очерки Федорова тема ГУЛАГа. Исследуя ее, он посещает места сталинских лагерей, работает в архивах, встречается с очевидцами тех событий и пишет.

Владимир Федоров: «…на территории Якутии было сто лагерей, по многим сохранившимся я проехал. На трассе в две тысячи километров от Хандыги до Магадана через каждые двенадцать километров были лагеря. Дорога строилась сразу по всей длине. Остатки этих лагерей стоят до сих пор. Мне показывали их люди, которые сами сидели там. В восьмидесятые годы я нашел несколько таких человек. Их истории вошли в серию моих газетных очерков, в стихи, роман, пьесы».

Работая над темой ГУЛАГа, автор в очередной раз испытал «эффект притяжения информации» – так он называет неожиданно полученные сведения о теме, которая в данный момент разрабатывается. Эти сведения порой поступают самым невероятным образом. Однажды Федорову предложили посмотреть невостребованную литературу начала двадцатого века, приготовленную для списания и уничтожения. Гора старых брошюр, сборников статей по актуальным в далекие времена вопросам таила то, на что рассчитывать он никак не мог.

Владимир Федоров: «Во-первых, мне попалась документальная брошюра 1925 года о начале строительстве Сталинградского тракторного завода, где был одним из руководителей отец героини моей будущей повести. Эта женщина после десятилетнего заключения в ГУЛАГе прожила всю жизнь в Якутске. Во-вторых, недалеко лежало «Статистическое исследование Пензенской губернии за 1928 год» – в это время их семья там жила. И, наконец, в-третьих, материалы Пятигорского пленума ОК КПСС за 1936 год. Того самого пленума, на котором отца героини сняли и отдали под суд, а её как дочь отправили в ссылку в далекий горный аул. Вот и скажи, по какой логике эти книги оказались вместе в куче списанной литературы в якутской библиотеке и ждали там моего прихода!»

Владимир написал письмо на Волгоградский тракторный завод с уточняющими вопросами и получил оттуда архивный документ о «разоружении коммуниста» – уникальные свидетельства!

Владимир Федоров: «Это было записанное выступление отца моей героини. «Разоружиться» – значило написать и зачитать на собрании всю правду-матку о себе. Десять страниц письма наглядно демонстрируют вывих сознания и здравого смысла политических установок. Людям приходилось каяться в совершенно правильных поступках, принятых в те годы руководством за вредоносные заблуждения».

Засыпает ручей, затихая,

Мирный чайник сопит на огне.

Отчего же тоска-то такая?

Отчего же озноб на спине?

Поищу я за тучами Бога,

Но в ответ содрогнется до звёзд

И разверзнется разом дорога

В самый длинный на свете погост.

И появятся вдруг среди ночи

Тех несчастных несметная рать,

Что зарыли в отвалы обочин,

Чтоб могилы зазря не копать.

Этим миром и небом забыты,

Понапрасну свой час они ждут,

Не отпеты они, не омыты,

А таких в чистый рай не берут.

Подогнув истощенные ноги,

Тут на каждой проклятой версте,

Словно звенья цепи, вдоль дороги

Цепенеют они в мерзлоте.

Содрогнусь я, но через мгновенье

Прошепчу в самой истой мольбе:

Сделай, Господи, им послабление!

Призови горемычных к себе!

Призови их как есть – без причастий,

Без нательных крестов и литий.

Пусть вернется забытое счастье

В злое эхо колымских житий.

Пусть растает жестокая небыль,

Вдоль обочины вскинув цветы.

Пусть поднимут их ангелы в небо,

И обнимешь их ласково Ты!

Пусть исчезнет ночная тревога,

И под утро, запев от колес,

С легким сердцем проснется дорога

И проклятье стряхнет под откос!

Теме ГУЛАГа посвящены стихи, составившие «Колымскую тетрадь».

Триста машинописных страниц воспоминаний женщины, отбывавшей в сталинском лагере десять лет, записанные Федоровым, – это небольшая толика подготовительного материала для воплощения этой темы в творчестве.

Многое из того, что раньше не могло быть опубликовано по цензурным соображениям, вошло в сборник «Красный ангел». Есть в нем стихи о персонажах «непопулярных», например, о Несторе Махно, о его романтической любви к гимназистке, женившись на которой, он издал указ: «Красных пленных больше не рубить!»

Не могла быть опубликована раньше и «Белая элегия», написанная от лица белогвардейского офицера.

В море уходил белый пароход,

Белый.

В бездну уносил гвардии оплот

Белой.

Я глядел назад, вытирал глаза

Неумело,

И по небу плыл лебединый клин

Белый.

А последний бой – он всегда со мной

Будет.

Как это понять? Как это принять,

Люди?!

Поднимал я взвод, я кричал: «Вперед!

За Россию!»

И навстречу взвод, и кричит: «Вперед!

За Россию!»

Русь в атаку шла, Русь у нас была

Разной.

Только кровь у нас, как у них, цвела

Красной.

Русь навстречу шла, красный флаг несла,

Пела,

Только полегла, как и мы, в снегах

Белых.

Лебединый клин из чужих долин

Возвратится,

Белый пароход к дому приплывет

Белой птицей.

Только белый клин, наш разбитый клин

Не вернётся,

В горечи чужбин стайкой чёрных птиц

Обернётся…

«Красный ангел» – стихотворение, давшее название сборнику, посвящено русской «красной» душе, вознесенной на небо, но не принятой ни в ад, ни в рай, и о ее печальной судьбе «…удержат алый сгусток грусти только крылья тонкие стихов».

Здесь поэт не изменяет себе, он пишет параллельно трагическому «Красному ангелу» ироничное описание мытарств между адом и раем «розоватого» ангела… от первого лица.

На обложке сборника художник Борис Васильев изобразил офицера царской армии с лицом Владимира Фёдорова. Поэт вспоминает: «Самому художнику нравилась эта идея – нарисовать меня как «перемещенную личность». Когда в типографии начали печатать книжку, он уже тяжело болел. Я взял готовую обложку, не дожидаясь, когда будет готов весь текст, и поехал к нему. Он посмотрел, остался очень доволен, а ночью умер. И для меня эта книжка навсегда связана с Борей».

Борис Васильев не мог знать о том, что запрещённый долгие годы Николай Гумилев, с творчеством которого известный зарубежный русский литературовед В. К. Завалишин будет сравнивать поэзию Федорова, записался добровольцем в Лейб-гвардии уланский полк и заслужил двух «Георгиев». Тем не менее, художник изобразил своего коллегу по «Молодежке» с двумя георгиевскими крестами. Эта история легла в основу рассказа «Мистика одной обложки».

 

10

Сравнение поэзии Владимира Федорова с творчеством Николая Гумилева имеет под собой почву и в акмеистическом подходе к образности, и в отказе от модернистических приемов, и, что интересно, в совпадении биографических моментов, главный из которых – страсть к путешествиям и любовь к Африке. Новое поэтическое дыхание Владимира Федорова особенно ощутимо в стихах, посвященных Чёрному континенту. Как он выразился в одном из стихотворений: что было до Африки, «мне кажется каким-то русским сном». Не зря мечтал он об этом с детства. Четыре посещения этого континента не утолили жажды бывать там ещё.

Власть мистики, ужас, замешанный на крови в стихотворении «Дагомея», и восторг перед этим тёплым, зелёным, синим, солнечным и лунным континентом, полным любви, – это два полюса, между которыми расцветает новая поэзия африканского цикла Владимира Федорова.

И снова вспоминается статья Юрия Кузнецова, написанная более сорока лет назад: «Он свежо видит цвет. Такая изобразительность уже не пустяки, но Фёдоров способен на большее. Он обладает внутренним зрением, которому открыты уже не оттенки и виды, а видения».

Прожигая переливы аметистового фронта,

Над саванной расцветает незнакомая звезда,

И апострофы жирафов над строкою горизонта

Отмечают ударенья, чтоб запомнил навсегда.

Фиолетовые кроны – вдоль мерцающей дороги.

На груди Килиманджаро дремлет дикая гроза.

Мы спускаемся в долину, как с небес спускались боги,

И дорогу лепестками выстилают небеса.

Одинокие деревья, чтоб запомнил я навечно,

Отмечают восклицанья этой сказочной земли,

И летит над ними грифом за своей добычей вечер,

И под ним рокочет эхом песня львиная вдали.

Пусть в реке рычащей Ма-р-р-а истекают вечной злостью

Саблезубые торпеды – крокодилы между струй.

Но вздыхает слон влюбленно и спешит к слонихе в гости,

И жирафиха жирафу дарит долгий поцелуй.

Затерявшись в этом мире, где смешались быль и небыль,

Вместе с ними я сегодня леопардом в ночь уйду.

Где-то там, пониже рая, Южный Крест прочертит небо

И заменит на неделю мне Полярную звезду.

А потом мне будут сниться битвы, схватки и набеги,

Но среди звериных хроник вдруг обнимет светлый сон:

Отцветающих акаций фиолетовые снеги

Тихо падают на плечи тёмно-бронзовых мадонн…

По-новому звучит любовная лирика в этом цикле стихов. Африка приняла его в свои объятья и перенесла в мир воскресших снов.

Здесь зажигают рыжие газели,

Как женщины саванны горячи,

А женщины, вставая из постели,

Мгновенно растворяются в ночи.

 

Я окунулся в этот мир особый

В оправе крокодиловой реки,

Где доброта целуется со злобой,

И скалит нежность алые клыки.

 

Где шепчут травы древние кинафы,

Удача обнимает жгучий страх,

И шеями свиваются жирафы

В высокой страсти где-то небесах.

 

Мерцают африканские мгновенья,

Горбатится мираж, как старый слон…

Мне кажется, я был тут от рожденья

И мне всего лишь снился русский сон.

 

Я захлебнусь от ласки чёрно-синей,

Я в кураже зайдусь от львиных ран,

Но… пробужусь в отеческой России –

В сугробах самой снежной из саванн.

 

Я позабуду Мару и Арушу,

Но каждой ночью будут в тайный час,

Как две луны, навстречу плыть по бушу

Огромные белки зовущих глаз.

Руины Карфагена, храмы Дагомеи, тягучие пески Сахары, звезды над Килиманджаро – все близко, осязаемо.

Будут звезды, словно апельсины,

Падать в зелень африканских гор,

Распахнут неспешные вершины

Для меня мерцающий шатер.

Зарычит в саванне поздний вечер,

Но с винтовкой под руку своей

Забредет на дружескую встречу

Воскрешенный мной Хемингуэй.

Пусть утробно воют василиски,

И хохочут полчища гиен,

Мы накатим по стакану виски

За прекрасный африканский плен.

Вспомним все отмеренные мили

И, чуть-чуть для красоты загнув,

Посудачим всласть на суахили,

Симбу с Мамбой всуе помянув.

Будет пламя тихо грызть поленья,

Бесконечный слушая рассказ,

И на лапы лягут в отдаленьи

Жёлтые огни смиренных глаз.

Лишь луны надтреснутая фара

Будет биться у ветвей в сети,

Да мерцать снега Килиманджаро

Где-то возле Млечного Пути.

Помолчав о самом сокровенном,

Хэм пообещает у огня,

Что в небесном буше непременно

На сафари пригласит меня.

И уйдет седой и бородатый,

Раздвигая травы и года,

Как ушел из Африки когда-то,

Чтобы в ней остаться навсегда.

Да, вместо ружья у Владимира был фотоаппарат, но страсть охотничья, романтика смертельной схватки с хищником бродит ферментом в крови поэта.

Отзываясь эхом в свежей ране,

Лишь вчера полученной в бою,

Рык его промчится по саванне

И ворвется в хижину мою.

Тень его растянется по веткам

И сожмется сгустком темных сил:

Он семнадцать душ отправил к предкам

И семнадцать тел в себя вселил.

Он шагнет из мрака на поляну,

Зажигая злобой жёлтый взгляд,

И когтями так рванет саванну,

Что клочки под звёзды полетят.

Он хвостом, как молотом, ударит

В пересохший от испуга буш,

Чтобы в страхе затряслись все твари,

И метнулись в норы сотни душ.

Он прогнется, смертью нависая

Вздыбит гриву грозною волной,

Только он забыл, что я – масаи,

Самый лучший воин под луной.

Он прорежет ночь смертельной птицей,

Когти в сердце выбросив мое,

Он успеет с небосводом слиться,

Но еще быстрей взлетит копье,

Захрустит в его груди счастливо.

Отвернет глаза звериный бог,

И застынет вал кипящей гривы

У моих окаменевших ног,

Дух победы издали почуяв,

Все тамтамы запоют окрест.

И клыком холодным начерчу я

На груди своей горячий крест.

(«Поединок»)

По «Африканской тетради» стихов в Московском молодежном театре имени Лермонтова режиссер и актриса Светлана Волошина-Андрейчук поставила спектакль:

«Африканское сафари», как уже понятно из названия, открывает нам необъятные просторы Африки. Только вместо ружья у автора – фотокамера, запечатлевающая окружающий мир. И, репетируя спектакль, мы с наслаждением погружались в этот мир. Постигали природу саванны, переносились в горы, на побережье рек и океана, изучали повадки и образ жизни диких африканских животных, птиц и даже встречали на своём пути африканские племена. Чтобы передать сценическими средствами весь самобытный мир Африки, нужно было хорошенько изучить этот континент, так как речь идёт не об отдельном государстве или местности, а об обширнейшей территории, включающей в себя и Египет, и ЮАР, и Республику Чад, и Эфиопию, и Кению, и Ботсвану, и многие другие страны. Мы находили видеоматериалы, мы читали справочники по астрономии, географии, зоологии, ботанике, знакомились с климатом, растительностью и животным миром этих мест. Но это не всё. Нам пришлось изучать культуру и историю населяющих их народов, их нравы и обычаи. Мы чувствовали себя исследователями, путешественниками, этнографами. Мы узнали особенности охоты на бегемотов и львов, страшные тайны магических культов, обычаи воинов-скотоводов племени масаи и самбуру. И теперь озеро Найваша, река Мара, Драконовые горы, Абиссиния, Дагомея, созвездия Южный Крест, Орион для нас не просто незнакомые и далёкие географические или астрономические названия. Они наполнены для нас смыслом, картинами, видениями, голосами – жизнью, они обрели плоть и кровь. Африка раскрывает пришельцам свои объятья, впускает в свой мир, где царят жестокие законы, однако и там любовь отвоёвывает себе место и утверждает свои права.

Но автор поэтической тетради об Африке, взятой к постановке, не только запечатлевает на фотоснимках раскинувшуюся экзотическую ойкумену. Своим мастерским пером он вписывает в них образы далёкой России и бескрайнего Севера. Так что, изучив жаркие страны, нам пришлось переключиться на холодные скалистые берега Лены, промерзшие земли Колымы и покрытую инеем Якутию. Автор проводит параллели между севером и югом, между прошлым и настоящим, позволяя появиться в повествовании призраку Николая Гумилёва, чтобы среди сафари вновь напомнить и поразмыслить о непростой судьбе России. В результате наш спектакль получился, как пьеса-путешествие из Африки в Россию и обратно в Африку, из прошлого в настоящее и обратно в прошлое. Таковой нам предстала поэтическая тетрадь Владимира Фёдорова» (Журнал «Экоград». Экология культуры. 07.11.2016).

 

 

 

Обширна география странствий поэта, но, возвращаясь из полетов во сне и наяву в любой точке планеты, он остается человеком северной якутской земли.

Я родился в своей вселенной,

В самом сердце земли саха,

Где встречается с мудрой Леной

Ясноглазая дочь Лунха.

Где забрел поперек теченья

И застыл от восторга мыс,

Где зеленых небес свеченье

Переливами плещет вниз,

Где разносит по крышам ветер

Гениальные капли нот,

И в осенний прозрачный вечер

Лось призывно трубит в фагот.

Я родился в своей вселенной,

Где морозы прочнее пут,

Где в прибоях метели пенной

Афродиты снегов плывут.

Я родился в особом мире,

Где снежинки крупнее звёзд,

Где в таежной бескрайней

Шири прямо в мифы проложен мост,

Где сидят у крыльца без страха

Вожаки куропачьих стай,

И приходит послушать Баха

В белой мантии горностай,

Где в озерной глуби, как жила,

Золотой чешуей светясь,

Спит, зарывшись в перину ила,

Самой сладкой мечты карась…

Счастлив я, что вот здесь, над Леной,

Появился на белый свет,

Чтоб в таежной моей Вселенной,

Чтоб в озерной моей Вселенной,

Чтоб в волшебной моей Вселенной

Свой негромкий оставить след.

Есть одна история, которую рассказал Владимиру Федорову известный искусствовед, а ему ‒ знаменитый якутский сказитель, певец и танцор Сергей Афанасьевич Зверев. Однажды, молодым человеком, еще до революции, он оказался недалеко от Тас-Тумуса, куда пришел пешком по Вилюю издалека. Хорошо поохотившись, сел отдохнуть и вдруг почувствовал, как «открылись» небеса, и зазвучала музыка необыкновенной красоты. Певец захотел запомнить её во что бы то ни стало и сделал на дереве зарубки по своей собственной нотной системе, надеясь когда-нибудь вернуться за лучшей своей песней. Но судьба распорядилась иначе. Сергей Зверев так и не смог больше добраться сюда, но зато рядом с мысом Тас-Тумус начал строиться рыбацкий посёлок. Одним из первых был построен дом Фёдоровых. И кто знает, думает Владимир Николаевич, может быть, то дерево с песней от Бога легло в стену его отчего дома?..

Пусть теперь кто-нибудь опровергнет мысль о том, что эзотерическое шаманское прозрение и поэтический дар имеют одну и ту же природу! Более десяти сборников стихов, составляющих «походную тетрадь» жизни поэта, включают немало таких, что говорят о мире и мирах языком сакральных образов. Так получилось, что Африку, где он почувствовал совершенно новые творческие импульсы, Владимиру напророчил Тас-Тумус. Круг читателей его лирики постоянно расширяется, она привлекает всё большее внимание критиков. Его поэзию сравнивают с гумилевской, в ней прослеживаются традиции классического русского стихосложения, но его потаенная сакральная образность ещё ждет своих исследователей.

Говоря о поэзии, нельзя обойти переводческую деятельность Владимира Федорова. Он перевел на русский язык произведения с болгарского, якутского, эвенского, эвенкийского и юкагирского языков. Он внёс большой вклад в продвижение якутской и северной литературы к российскому читателю – перевёл на русский язык повести народного писателя Николая Якутского «Святой Иннокентий» и «Имя в алмазе», повесть народного писателя Софрона Данилова «Пашня», повесть народного писателя Семена Тумата «Остров в белом океане», цикл рассказов народного писателя Суорун Омоллона, книгу стихов «Я Севера сын» с эвенского языка народного писателя Андрея Кривошапкина, поэму «Гул Нявалданья»  с юкагирского Улуру Адо, либретто первой юкагирской оперы «Чёрная морошка» Николая Курилова, повести и рассказы с якутского языка народного писателя Егора Неймохова, писателей Анастасии Сыромятниковой, Николая Абыйчанина, пьесы народного поэта Ивана Гоголева и народного писателя, драматурга Василия Харысхала, стихи  народных поэтов Василия Сивцева и Саввы Тарасова, поэтов Анатолия Старостина, Николая Урсуна, Степана Дадаскинова и других якутских авторов.

 

 

 

 

 

[1] Ленский карба́з — это чисто местное изобретение, оригинальное: имеющее удлинённую форму пятиугольника, не имеющее крыши, и потому их товар закрывали брезентом. В других местностях аналогов не строили, с карбасом не имеет никакой связи. Ныне искусство строить карбаза́ утеряно.