Николай ГАБЫШЕВ[1]
Горсть родной земли
Однажды потянуло меня на восточный берег реки Лены, в родную Чурапчу. Под вечер добрался из города до пристани. Народу – тьма. Судно, перевозившее людей, запаздывало.
Кто-то уже перекусывал, другие от скуки бродили по берегу туда-сюда. Поодаль стояли понурые женщины, охраняя поклажу.
Была послевоенная пора. В толпе было немало мужиков в потертых старых гимнастерках и шинелях. Они вызывали живой интерес у путников, все просили их рассказать о войне. Слушая рассказы фронтовиков, я сидел с ними довольно долго, пока не увидел на берегу старушку.
Маленькая, сухонькая бабушка выделялась среди толпы непокрытой беловолосой головой. Она была в короткой облезлой дохе, подол выцветшего широкого платья едва прикрывал голенища ее поношенных торбасов. Казалось, всем существом она была устремлена на противоположный берег.
Видимо, бабка о чем-то расспрашивала людей, но одни отмахивались, иные натянуто улыбались. И она, скрестив руки на груди, гордая, одинокая, опять смотрела вдаль. Поклажи у нее было мало – чёрный фанерный ящик, да узел с одеждой, связанные между собой.
Когда я подошел, она обернулась, смерила меня взглядом и отвернулась. На ее морщинистом лице, тёмном, как потрескавшееся старое дерево, не дрогнул ни один мускул, разве что с вызовом блеснули глубоко посаженные черные глаза. Видать, в юности ее глаза были озорными и ясными. И теперь, будто в память о далекой поре детства и чистой, светлой жизни, развевались на ветру серебряные пряди её седых волос.
Я тоже засмотрелся на реку. Стояли так довольно долго.
– Тука-ам[2], дитя моё! – наконец, обратилась она ко мне.
– Что вы сказали, почтенная эбя? – переспросил я как можно мягче и направился к ней.
И она улыбнулась – её морщинистое темное лицо вдруг озарилось изнутри дивным мягким светом. Такие старушки обычно чутки сердцем, их особое благородство с годами становится все более притягательным.
– Дитя мое, – повторила она тихо и заговорила быстро и твердо, – что это за мука такая? С самого утра здесь стою. Что же пароходик-то не идет? Разве в Чурапче мы бы стояли целый день у берега? А вдруг мы возьмем и обойдем эту воду? В отчаянии я бы обошла озеро-бабушку за пару дней… Сиди и мучайся тут в бесплодном ожидании… А ведь немного осталось до дома, совсем чуть-чуть…
Бабушка, видимо, совсем приуныла – причитала чуть не плача, вглядываясь в дальний берег.
– Да, дитя мое. Повидала я на своем веку горя немерено, от бедолаги горе-мука не отстает, несчастного боль-печаль не покидает. Так стосковалась по отчему краю, вся исхудала, иссохла от разлуки…
Я заверил бабушку, что пароход скоро придет. Нашел ящик и усадил ее, предложив чем-нибудь подкрепиться. Она отказалась.
Посидели, помолчали. Бабушка успокоилась, расчесала волосы и сколола их обломком кривой гребенки. Затем подтянула помятые торбаса и, отойдя за кучу груза, прикрытого брезентом, вынула из-за голенища что-то желтое. Вроде, как кисет. Посмотрев по сторонам, убедившись, что никто не наблюдает (я сделал вид, что ничего не заметил), принялась нюхать его. Долго вдыхала она таинственный запах. Затем осторожно развязала мешочек, костлявыми дрожащими пальцами достала оттуда щепоть чего-то и попробовала на вкус. И зажмурила глаза от удовольствия!
– Как же так, эбя[3], табак кушаете? У вас ведь табак? Поделитесь со мной, с утра не курил, – попросил я её, не удержавшись.
Она улыбнулась всем лицом так, что складки морщин на щеках стали гуще. В темных глазах засиял тёплый огонёк.
– Сынок, какой табак… Это горсть земли родной Чурапчи… – она показала мне мешочек, чтобы я убедился, что это земля, завязала и спрятала в голенище обувки. И поведала мне сокровенное:
– Тукам, детка, не удивляйся… Землю с родного чурапчинского аласа[4] я взяла с собой, уезжая рыбачить[5] в далёкий Булунский район; и когда тоска по аласу мучила меня там, чтобы облегчить боль сердца, вдыхала запах и пробовала ее на вкус. Совсем недалеко теперь до моего аласа Хомустаха, а душа пуще прежнего болит. Вот я и не вытерпела…
Скоро, наконец, причалил пароход. Началась суета у трапа…
Высадившись на том берегу, мы, горемыки-путники, ждали теперь попутку. Нам сказали, что машина скоро будет, однако – никто не приехал.
Та старуха сначала была с нами. Седая ее головка мелькала в толпе у ивовой рощи, потом она будто присела. Хотел было я позвать ее попить чаю, поискал – не нашел нигде. Говорят, она сказала: “Зачем мне тут кого-то ждать, лучше пойду пешком, ноги небось сами донесут до родного аласа”; вскарабкалась на высокий берег и пропала за косогором.
В те времена и машин-то в округе было всего две-три, ни о каком такси и мотоциклах речи не было. Да и незнакомая всем старуха. Видать, знала дорогу, потому и пошла, подумал я…
Спустя несколько дней уже в Чурапче услышал об этой странной бабушке такую историю. Сквозь проливной дождь шла она три дня и три ночи и дошла до родины, упала, обессиленная, на дороге, пока ее не нашёл русский шофёр Куратов и не довёз до Чурапчи. Ноги ее страшно распухли, говорят. Имя её было Балбара, то есть Варвара.
Но недолго старуха отдыхала в районном центре – на своих двоих поплелась опять в родной алас, что был в семи верстах. Дойдя, Балбара раскинула руки и обняла всем существом траву, воздух и лес своей земли, поклонилась духам и начала вдыхать и целовать, гладить родную поляну.
Полежала Балбара на родной земле, пока не успокоилась, не утешила сердце свое, потом встала и пошла к соседям… Тоска по родине, родному чернозему иногда бывает и такой, друзья мои!
Перевела с якутского Ангелла Попова
[1] Н.А. Габышев (1922–1991) – якутский писатель, переводчик, выпускник Высших литературных курсов Литературного института имени А.М. Горького. Работал учителем, журналистом, редактором отдела прозы журнала «Хотугу сулус».
[2] Тукаам – як.яз. ласковое обращение к младшему родственнику.
[3] Эбээ – як.яз. бабушка.
[4] Алас – типичное для равнинной Якутии геологическое образование и форма ладншафта.
[5] Осенью 1942 года более 5000 жителей Чурапчинского района Якутии из-за неурожая и засухи отправили в северные районы на лов рыбы. От голода и холода тогда за год погибло свыше 2000 человек.
