Новые переводы
Иннокентий Дмитриев – Сиэн Чолбодук
Иннокентий Аксентьевич Дмитриев – Сиэн Чолбодук родился 12 апреля 1931-го года в селе Нюрбачан Нюрбинского района Якутской АССР. Окончил Якутский государственный университет.
В 1950-ом году по окончании педрабфака Якутского педагогического института работал учителем в сёлах Нуотара и Майда Усть-Майского района.
В 1962-ом году после окончания отделения языка и литературы историко-филологического факультета ЯГУ был назначен заведующим литературной частью Якутского драматического театра им. П.А. Ойунского. Работал в Якутском драматическом театре им. П.А. Ойунского до последних дней жизни.
Умер 16 мая 2013 года.
Автор нескольких сборников рассказов и повестей, а также пьес, которые ставятся на сценах многих якутских театров: «Земная суть моя», «Бог Агни», «Похоронка», «Золотой клад».
Перевёл более 30 драматургических произведений авторов из разных стран, в том числе пьесы «Обжалованию не подлежит» Т. Абдумомунова, «Нэркэс» И. Юмагулова, «Белое платье матери» Ш. Хусаинова, «Черт в сундуке» Ц. Шагжина, «Проделки Долумы» Ч. Ойдова, «В ночь лунного затмения» М. Карима, а также «Желанный голубой берег мой» Ч. Айтматова. Написал песню «Ньургуһуннар» («Подснежники»), ставшую народной.
Автор драмы «Манчаары тиhэх дьоло» («Последнее счастье Манчаары»). Соавтор документального фильма о театре «Занавес не закрывается» и книги «Занавес открывается».
Заслуженный деятель искусств РС(Я), Кавалер знака отличия «Гражданская доблесть» РС(Я), член Союза писателей России и Якутии, Союза театральных деятелей РС(Я), Почётный гражданин Нюрбинского улуса и села Нюрбачан.
Боккуоя
– В прошлые тяжкие времена считалось, что детей злые аба́сы[1] пожирают.
Боккуо́я, тяжело вздохнула и сняла с конфорки самовара старый заварник, весь обвитый берестяными скрепами, открыла его крышку, заглянула внутрь, долила воды и поставила обратно. Огду́, её подруга, наизусть знала эти слова, потому промолчала.
Обе старухи погодки, живут в селе О́лба с самого замужества. После смерти первого супруга Боккуоя вышла за здешнего плотника Митрея, которого все прозвали Сыккы́ром. Но и с тем мужем ей не пришлось прожить долго. Работая на стройке в соседнем Сю́ля, он упустил коня и по осенней темени пешком шёл в Олбу, и, говорят, ему дорогу заступил злой дух-абасы. Наутро, собираясь на работу, Сыккыр взял в руку топор и вдруг рухнул, как подкошенный. Увидев это, соседка-кликуша зашлась в припадке. Она запричитала, что чёрт давно хотел навредить Ми́трею, но боялся прозрачной метки на правом переднем копыте его белого. И смог сгубить, когда прогнал его коня подальше и вынудил идти на своих двоих. Днём конь сам пришёл домой и со ржанием бился о закрытые ворота. Люди тогда и приметили на его левом копыте желтовато-прозрачную метку. Когда организовали колхоз, прекрасного молочно-белого жеребца запрягли в железную машину для косьбы сена, и он надорвался. Горестный рассказ Боккуои об этом не раз слыхали все соседи, в особенности Огду.
Как всякие якутские женщины той поры, Боккуоя от двух мужей между трудами и хлопотами по двору да дому произвела на свет тринадцать детей, но в живых остался только один ребёнок – сын, который в колхозе был бригадиром. Он вырос, женился, имел двух дочерей и сына, но ушёл на войну и погиб – о чем известило чёрное письмо.
Огду и Боккуоя, две осиротелые матери, пили чай, сетуя на судьбу, всплакивая да долго беседуя о прошлом и настоящем.
– В давние дурные времена считалось, что детей злые абасы губят. А в нашем веке человека человек пожирает, вместо абасы.
– Тьфу, хотуок, грешно! Не говори так! Страх какой! – испуганно всполошилась Огду, но справилась с собой и нащупала в кармане курительную трубку с кисетом. А Боккуоя подняла самовар за ручки и, оттащив его к камельку, водрузила на широкий приступок очага. Идя к столу, чтобы помыть посуду, отрывисто и громко заявила:
– При чём тут страх. Разве мы раньше слыхивали, что люди способны жестоко убивать друг друга?! Если, по-твоему, мои слова греховны, то я знаю, что бывают грехи пострашнее. Да, наверное, двенадцать моих деток нечистая сила прибрала к рукам, но тринадцатого, последнего сына, которого мне Всевышний сохранил, разве не люди убили? Тех немцев, или так называемых фашистов, тоже ведь матери рожали. А скольких наших мужчин они лишили жизни?! Взять только одну нашу деревеньку, ведь лучшая часть наших мужиков сгинула в их пасти! – и немного отдышавшись, добавила, — и твоего сыночка дорогого вероятно они прикончили, неспроста он считается пропавшим без вести.
У Огду сын был единственный. Так вышло, что родила лишь один раз. Они с мужем долго жили в браке, но бог послал им только Уйба́чу. Сын окончил курсы трактористов, успешно трудился в колхозе, потом его взяли на районную машинно-тракторную станцию, откуда вместе с Аксентием, сыном Боккуои, он уехал на фронт с первым призывом. Огду и её супруг – старик Бочо – остались одни. Бочо, или Бороко́пай, был хвор от роду, тяжёлый труд был не для него, так что они всегда жили в нужде.
А как настал срок военный налог уплатить, пришлось в начале зимы единственную стельную корову-двухлетку отвести на районную бойню, мясо продать на базаре. С оттопыренным деньгами карманом, довольный, он отправился в дом, где ночевал, решив, что с утра пойдёт в магазин и купит жене в подарок отрез ткани, немного чая и табака. Из остатков мяса сварил похлёбку, наелся досыта. Когда собрался уже лечь спать, у хозяев один за другим собрались картёжники. На столе появилась закуска, бутылки со спиртным. Бочо было наотрез отказался играть и сел наблюдать. Игроки попеременно выигрывали, денежные купюры в их руках заманчиво хрустели. Выпитая стопка спирта, видимо, ударила ему в голову, и он решился вступить в игру и немножко нарастить выручку. Сначала согласился подыграть одному барыге по прозвищу Мык, – он и правда разговаривал гнусаво, будто мычал, и вдобавок всё время облизывался, при этом частенько выигрывал. В игре с ним ему улыбнулась удача, и он немножко выиграл. Расхрабрившись, решил поиграть самостоятельно. Сразу выиграл. Потом ему подфартило ещё. Бочо не заметил, как ставки поднялись, но удача нежданно отвернулась, да так, что он спустил всю поставленную сумму. В отчаянии старик купил у хозяина чекушку водки и выпил до дна. Ему стало всё равно. И вскоре в руках Бочо остался старенький жёнин платок, в который он давеча завернул выручку от продажи мяса.
Вот так дед Бочо, супруг Огду, в одночасье попал в беду. Чем он мог уплатить налог? Пришлось, как говорится, себя в залог отдать: сел в тюрьму, вскоре там заболел и помер. Огду осталась совсем одна и чудом дотянула до сей поры, ибо добрые соседи не давали подохнуть с голоду, к тому же сама умела шить и мять шкуры, так на пару с подругой Боккуоей и мыкала горе.
Бедные матери, потеряв сыновей, умывались слезами и, оставаясь одни, постоянно причитали, гадали, за какие провинности их постигло божье наказание, или судьба покарала, и, зная, что уже ничто не спасёт и не вернёт им детей, чтобы не утонуть в пучине отчаяния, силились делать вид, что ничего непоправимого не случилось, лелеяли на дне души угольки надежды на чудо, и в таких нестерпимых мученьях проходили их дни и ночи.
Ну нет на свете такого закона, по которому матери обязаны пережить детей, произведённых ими на свет, наученных ими ходить по земле сырой, затем с их благословения начинавших торить собственную дорогу жизни. И Высокие Айы́[2] Небесные, и Господь Тенгри[3], наверно, это знали, понимали. И только несчастные случаи, раны, полученные по досадной оплошности, подлые поступки негодяев, или проклятые войны могут отнимать их души, что были рождены и воспитаны в неге благодатной материнской любви.
– Огду, у тебя есть хоть капля надежды, ведь всякая пропажа рано или поздно находится, не может же быть, чтоб целый человек взял да пропал? Война войной, только невозможно, чтобы был человек, да исчез без следа, – бормотала Боккуоя порой, не понимая, утешает подругу или завидует ей. И тогда искорка веры, тлевшая в глубине истерзанного сердца Огду, разгоралась горячим, жгучим пламенем.
– Хотуок[4], Боккуоя, люди всякое говорят, – с таких слов обыкновенно начинался её рассказ про причины, по которым её Уйбача, да и сын Боккуои Аксентий тоже, могли чудом остаться в живых. Таких догадок было столь много, что они уже не помнили, кто выдумал ту или иную историю. Боккуоя, меж тем, умела куда лучше, убедительней и подробней, чем подруга, сообщать другим несчастным матерям чудесные легенды о спасении бойцов.
По их мнению, солдаты на войне часто менялись рубахами. Это были гимнастёрки с двумя нагрудными карманами, примерно такие, как у человека по прозвищу Байэс[5], что вернулся в прошлом году. Считалось, что на плечистого и толстошеего Аксентия могла налезть не всякая рубаха, а значит, он путём обмена добыл себе подходящую. А Уйбача, сын Огду, был так невысок и худ, что, получив просторную гимнастёрку, мог обменять на меньшую. В спешке, конечно, бойцы могли забыть вынуть из карманов документы. В кармане несчастного, погибшего в бою, могли найти чужой военбилет и по ошибке записать мёртвым живого человека. Возможно по этой причине люди, на которых пришли похоронки, иногда возвращались домой.
Как-то раз после переезда на летнее пастбище-сайылык[6], Огду пришла с радостной и невероятно волнующей новостью.
– Хотуок, Боккуоя, люди всякое рассказывают, – молвила она и по привычке начала шарить в карманах просторного платья, ища курево и трубку. – Старик Онто́ев из Якутска приехал, ну ты его знаешь, – найдя нужное, торопливо насыпала махорку в трубку, и продолжила. – Этот Онтоев, бает, что видел в городе твоего Аксентия вместе с Кирге́ляем Тосхо́лом, вашим зятем.
– Болтают всякое… – в голосе Боккуои прозвучало сомнение, но затем, похоже, в ней загорелся огонёк надежды, и она произнесла, – Аксентия с зятем призвали, они могли, конечно, всюду ходить вместе и вернуться домой неразлучными, кто ведает…
– Дед Онтоев твоего Аксентия хорошо знает, вряд ли мог обознаться, – протараторила Огду, помолчала, а потом поделилась и собственной искоркой веры в возвращение сына. – Моего Уйбачу он мог и запамятовать, а ведь они могли втроём с ним столкнуться. Бедненький мой, как назло, в мою родову уродился, маленький да неказистый…
– Низкий ростом в бой вступает в последних рядах, а мой-то рослый, потому и попал поди на передний край…
– Эй, хотуок, не говори так. Разве не слыхала, что высокие обыкновенно стоят за малорослыми и прицельно стреляют над их головами? А враги, поди, охотятся на тех, кто у них перед носом.
– Кто знает, как они там сражались? А то ещё сказывали, будто из укрытий стрельбу ведут.
Надежда, что поддерживала дух матерей, мало-помалу обернулась сердечной мукой. Давно уже война завершилась победой, а они все тешатся мечтой о встрече, не перестают ждать вестей, оттого и не спится им долгими ночами и маетно усидеть на месте в дневное время. И больно им слышать про чьё-то возвращение, сообщения о чьём-то скором прибытии, о встреченном либо замеченном кем-то в Якутске солдате, и таких разговоров день ото дня будто становится больше. Вдобавок, нередкие слухи, что человек, которого давно считали погибшим или пропавшим без вести, будто бы внезапно явился домой живым и невредимым, правда, с неизменной оговоркой «говорят», заново разжигали и укрепляли тающую надежду. Да ведь они и сами недавно встречались с воскресшими земляками: сыном Хана́я, чьи родные давно получили чёрное письмо, и пропавшим было без следа сыном Дабыда́ла, лично задавали им свои вопросы.
Тринадцать детей родила Боккуоя. Кабы Тенгри сподобился сохранить для неё в живых, пускай не всех, а хоть трёх-четырёх кровинок, она бы сейчас была бабушкой множества внуков и через несколько лет стала прабабкой. Но, так выпало, что двенадцать из них, как она сама говорит, судьба уготовила «родить в землю» западного холма подле озера Эбя́ Кёль. Уцелел лишь средний сын Аксентий, и стал он колхозным бригадиром, знаменитым на весь улус плотником, не было в округе другого такого рослого и сильного мужчины, он дал жизнь троим детям, обзавёлся хозяйством и скотом, зажил на зависть многим справно, да случилась война.
Первый призыв был отправлен глубокой осенью последним пароходом. Отчалив от берега в холодном предрассветном сумраке, — видать, так бывало всегда при последнем рейсе, – с протяжными хриплыми гудками, похожими на вопли осиротевших женщин, судно торопливо вышло на стремнину течения и скрылось за мысом у поворота реки, над которым потом долго вился дым от трубы, покуда совсем не истаял в воздухе. И в памяти и сердце бедной матери этот зловещий вой парохода, увозившего её последнего сына, навеки слился с суровым гулом натянутых ветром телеграфных проводов, звучавшим как хор голосов не то негодующих, не то рыдающих сотен людей, поющих песню скорби…
А весной, и года не прошло после отъезда сына, Боккуоя получила бумажку, так страшно и метко прозванную людьми чёрным письмом, то была осьмушка разлинованного листа, похожая на квиток, какой обычно давали при уплате налога. И это был конец. Несчастная мать лишилась последнего.
И если Господь бог видит все дела людей, почему он на корню истребил детей именно этой матери, не уделив ей на долю хоть одного из тринадцати?! Разве не умоляла Боккуоя бога, прося о милости?! А может, это проклятое чёрное письмо пришло к ней по ошибке?! Ведь это страшная несправедливость! Есть ли на свете бог и чёрт, или их вовсе нет, а кто-то, издеваясь, наврал про них с три короба?! С тех пор Боккуоя твердит: «В давние дурные времена считалось, что детей злые абасы губят. А в нашем веке человек человеку душегубом стал, вместо абасы».
Что она подразумевает под «дурными временами»: ужель поминает лихом минувшие годы своей молодости, вот только в голосе её слышна печальная ирония. И повадилась она рассказывать внучатам байку: «Говорят, Нялгайа́, чей род оборвался в старину, имел пять коров, вола тяглового да коня».
А ещё она рассуждает, что древние люди саха про войны ведать не ведали, даже царь, оказывается, не призывал на войну мужчин малочисленных народов. А ныне у Боккуои отняли единственного сына и швырнули в пасть смерти, оставив её маленьких внучат сиротами. Боккуоя все чаще твердит, что больше не верит ни в бога, ни в чёрта. Поникшая от горьких дум, она совсем пала духом. Но каждое лето непременно ходит на причал встречать нечастые пароходные рейсы. Про искорку теплящейся в ее душе надежды она помалкивает, не доверяет даже подруге Огду, с которой вместе спускается к дебаркадеру. И там, сидя на берегу, ожидая парохода, она резко замирает от боли, крепко сжимая руками виски. Перед её глазами встаёт тот холодный осенний рассвет, когда мужики, что первыми получили повестки, поднялись на борт судна, и горе сурово гнёт ее к земле… И опять она готова извиваться и выть, вторя надсадному гудку парохода, или скорбному гулу телеграфных проводов, на струнах которых ветер заунывно исполняет страшную музыку беды, обуявшей сердце матери, что проводила последнего ребёнка. И приступы той боли набрасываются на неё всё чаще и чаще.
Дни и годы сменяли друг друга. И всё это время Боккуоя с верной Огду по привычке не пропустили ни одного парохода, но ни Аксентий, ни Уйбача, одетые в солдатскую форму, так и не спустились с трапа причалившего к берегу судна. Пароход «ЯЦИК», что увёз на войну первых фронтовиков, больше не приплывает к их пристани. Видимо, обветшал и списан на лом. Теперь здесь причаливают другие пароходы, привозя иных людей. И они не скорбно гудят на прощание, а гордо отплывают под бравурную музыку и песни.
После утраты сыновей бедные старухи заметно сдали. Малорослая Огду совсем высохла и скукожилась, но всё ещё легка на подъём и ходит без трости. А крепкая, высокая в молодости Боккуоя теперь сгорбилась, обзавелась палкой, её исплаканные глаза совсем ослепли.
Годы летят так быстро, что единственный внук Боккуои, что провожал отца на войну десятилетним мальчишкой, успел отслужить в армии, и семья ждёт, что первым весенним пароходом он вернётся домой. На высоком берегу Вилюя, где Боккуоя простилась с сыном навсегда, ничего особо не поменялось, разве что под столбом вкопали деревянную скамью. Она стоит там давно и выглядит не новой, ибо яркий сурик кровянистого цвета, которым её выкрасили вначале, выцвел и выглядит грязно-коричневым.
Огду подвела Боккуою к скамье, помогла сесть и сама пристроилась сбоку.
– Теперь я удостоилась встречать тут внука. Знать бы, что он там пережил.
– Ну теперь войны нет, грех поминать ее, наверно благополучно вернётся, – рассуждает Огду, хотя у самой в душе тревога. Она-то слыхивала, что некоторые парни приходят из армии исхудавшие, потому что там кормёжка не домашняя, но ей лучше Боккуою не расстраивать, а утешать. Израненое сердце бедняжки, должно быть, всего боится.
– Сноха работает сегодня, поэтому не смогла прийти, зато я сюда пришла, самая прыткая. Огду, ну что, видишь там пароход?
– Вижу-вижу, он к Харахымалу подплывает уже, – Огду поднялась и, приставив ладонь козырьком над глазами, пристально глядит вдаль.
– Значит, совсем близко он. Теперешние корабли, сказывали, куда быстрее прежних.
Старушки выглядят оживлёнными. Вскоре пароход подплывает под громкую мелодию знакомой песни, поворачивает и боком пристаёт к берегу. Матросы с грохотом спускают якорь.
К ним подбегает запыхавшаяся Бороскуо́, невестка Боккуои, и восклицает:
– О, вы сидите уже тут, а я кое-как отпросилась с работы.
– Ты молодая, не спустишься вниз? – обращается к ней Огду.
– Да нет, постою тут с вами. Если Кеша приехал, сам увидит нас. Ого, а люди валом валят на берег.
Боккуоя погрузилась в привычные думы. Позапрошлым летом воротился некто по имени Эненте́й, сын Енгердя́ха. На борту парохода в пути он, оказывается, встретил собственного сына, который ехал из армии; так повезло им, вместе прибыли домой. Этот Энентей долго был в плену в чужой стране, чудом обрёл родину, но по возвращении свои же обвинили его в преднамеренной сдаче в плен, засудили, и он немало лет отсидел в тюрьме. Никто уже не ждал его, радость родственников была безмерна. А вдруг… Вдруг сейчас вместе с сыном на берег спустится её Аксентий. Почему бы и нет? Всякое случается с людьми. Отчего не может вернуться назад последний из тринадцати детей Боккуои?! Пускай из плена, пускай, хлебнув горя в чужих краях. В любом состоянии, лишь бы вернулся он к матери.
– Ну, видишь его? – спрашивает Боккуоя.
– Множество людей спустилось на берег, а нашего не вижу.
– Солдатики мимо проходят, спрошу у них сейчас, – всполошилась Бороскуо. – Ребята, скажите, с вами парень по имени Кеша Маппыров был на борту?
Парни о чем-то переговорили меж собой, потом один из них ответил:
– Нет, мы не знаем такого солдата.
У молодой матери сердце едва не выскочило из груди. Как они не знают? Он же написал, что прибудет первым пароходом. Почему он мог задержаться? Она узнала одного из проходящих демобилизованных.
– Боккуоя, это же сын Джака́рова с армии вернулся.
– Спроси его сейчас же, они ведь вместе уехали, и люди говорили, что попали в одну часть, – заволновалась Боккуоя, но с места не встала. Бороскуо убежала.
– Ой, что же это такое? Почему он с ними не приехал?!
– Э, поди хочет приехать следующим пароходом, – успокоила её Огду.
Опечаленная Борускуо приплелась обратно. Боккуоя, чувствуя смятение снохи, вымолвила:
– Дорогая, что он тебе сказал?
– Не знаю, может попозже прибудет, бросил на ходу. Даже не остановился поговорить со мной.
– Почему же он не знает…
– Скорее всего, в Якутске какие-то дела у него, – вставила быстрая на язык Огду.
– А я так и спросила. Неужели он задерживается в Якутске. Он промолчал, мне показалось, что хотел убежать от меня.
– Да что это творится, люди добрые… – Боккуоя в сердцах бросила трость на землю и схватилась за виски. Посидев так несколько мгновений, пробормотала:
– У меня опять приступ был, – переведя дух, замолчала.
– Грешить не будем, война давно кончилась, – по обыкновению начала было Огду, пытаясь изо всех сил выговаривать слова нараспев, спокойным тоном, но Боккуоя сурово оборвала её:
– Докладывали, что победили-одолели супостата злого, что войне конец, больше ее не будет. А на деле как? Если наших ребят каждый год в солдаты забирают, значит где-то идёт война.
Боккуоя снова сдавила себе виски. Снова в её ушах пронзительно зазвучал гудок парохода, снова заунывно завыл ветер в проводах.
– О, неужели до сих пор еще не кончилась ненавистная война?!
Сноха и Огду обняли старуху с двух сторон.
1995 г.
Кукушкино ушко
Скотина, пережив зиму в душном хлеву, понемногу привыкает пастись в поле и, отходя всё дальше от подворья, бродит по лесистой обочине дороги, а молодняк вовсе гуляет особняком. Верхового коня Была́джина, возомнившего себя вольным жеребцом, совсем не видать, по слухам, его видели в урочище Чэ́кя. Весенние заботы на носу, пора поймать его и заново приучить к упряжи и седлу.
Быладжин сидит на крылечке и курит. Роща из-за набухших почек обрела буровато-сизый оттенок. Видать, примешивается мгла от палов и дымокуров.
«У нас хоть и суровый край, а времена года всё равно сменяются. Неминуемо пришла весна, а мы ступили на зелёную травку. Доброго сена зимой не хватало, так что скот зимовал впроголодь. Я, конечно, старался, как водится, косил траву, но лето выдалось сырое, конец июля и весь август поливал дождь, и что хорошего мог я ждать от такого сена?! Никто не ведает, какая погода будет этим летом… Если повезёт и будет сухо, сено запасём. Грешно так загадывать, но вроде я ещё пока здоровый».
Вот эдак рассуждает Быладжин, плотью и кровью сын этой земли, напитанный её щедротами, и к сроку человеческой зрелости окончательно выбравший для обитания это место – Хордого́й.
Только поступив в первый класс школы в селе Нямискення́х, он узнал, что звать его по метрике Быладжи́мар, то есть Владимир, а ученическое имя будет – Боло́джа. После десятилетки он решил никуда не ехать, выучился в райцентре на тракториста, вернулся в родимый уголок и снова стал Быладжином. Ныне он давно не тракторист, а работник при своём хозяйстве. На пенсию вышел, держит скот, так что семья Быладжина на зависть всем ни в чем не нуждается.
Выкурив папиросу, бездумно бросил окурок, и тот упал на жухлую траву. «Трава может загореться», подумал он и, решив затоптать бычок, поднял правую ногу и почему-то замер. Осторожно опустив стопу, нагнулся, обшарил глазами вокруг себя и пальцами раздвинул былинки. «О, подснежник», – такая мысль была первой, но вслух вырвался шёпот: «Кукушкино ушко». «Как странно, таких весной во дворе тьма, но почему теперь вырос у нижней ступеньки, почти у завалинки?» Быладжин принялся кончиками пальцев осторожно убирать мусор вокруг бутончика, высунувшегося из земли. Взяв свой окурок, отнёс и бросил в топку уличной печки. И опять уселся на ступени.
Подснежники в этих местах принято называть кукушкиными ушками, как было и в детстве Быладжина. Молодёжь нынешняя чудесные прострелы, окрашенные в радужные цвета весенних зорь, именует на новый манер подснежниками, начиталась, наверно, книг или наслушалась радио. А Быладжин предпочитает милое название цветов, которое запомнил мальцом, едва научившись узнавать лица близких и созерцать окружающий мир, так что они для него – те же кукушкины ушки. В те годы их семья обитала здесь, на этом лесистом пригорке посреди лужайки, окружённой берёзами, лиственницами и разнолистым кустарником, подальше от посёлка. И весной вся округа, начиная с подворья, покрывалась россыпью кукушкиных ушек, будто кто разбросал яркие лоскутки. И детьми они, бывало, всю зиму мечтали увидеть это чудо, и оно им снилось.
Вот с тех самых юных лет Быладжин и привык с радостным трепетом любоваться очаровательными весенними дарами – кукушкиными ушками. Старуха Боккуоя, которую вся местная детвора называла бабулей, не разрешала ни рвать, ни наступать на эти цветы, все приговаривала: «Дети, с оглядкой ходите, не топчите кукушкины ушки, они ведь лето зовут, чтобы услышать, как кукуют кукушки, так уж повелось с начала времён по воле Предвечного Бога-Тенгри, что живёт на небе». Рослая, громогласная бабушка говаривала это тихо, нараспев, смягчаясь всей душой, словно упрашивая и благословляя.
И Быладжин с тех пор накрепко затвердил и хранит в памяти заветные слова бабушки Боккуои: «Так уж повелось с начала времён по воле Предвечного Бога-Тенгри, что живёт на небе». И наверно действительно именно Предвечный Бог-Тенгри и устроил все так, а не иначе. Вот почему приходит весна, наряжает землю в прекрасный убор, а затем уступает место лету, люди начинают косить сено, а там, глядишь, пройдёт середина сенокоса – уже надвигается осень, и за ней следом, дыша морозным туманом, грядёт суровая, жестокая зима. И так времена года непрерывно сменяют друг друга, и бедный человек в круговерти забот не замечает, как и жизнь его прошла без остатка.
Размышляя вот так, Быладжин незаметно дошёл до остовов жилья, где в его детстве родители делили кров с семьёй бабки Боккуои. Он сошёл с дороги и поднялся к воротам того двора и замер, погруженный в печальные воспоминания: «Тут, в берёзовой роще перед домом Аксентия был их летний балаган с рубленым пристроим. Боккуоя – мать Аксентия. Для всех нас она была бабулей. За высокий, кряжистый стан Аксентия в шутку называли «Могучий богатырь Мултустан, хозяин горы Муран». Он так и не вернулся с войны. Поблизости находился дом Кя́чик, его подружки по играм. Вокруг него весной высыпало множество кукушкиных ушек. И по бокам тропинки, по которой они ходили за водой, тоже буйно росли эти цветы. Потом наступало лето, и начинали куковать кукушки. Мы верили, что Предвечный Бог-Тенгри, живущий на небе, повелел им это делать. Теперь кукушкины ушки больше не растут здесь в таком изобилии. И кукушка кукует изредка. Зато валяются неприбранные никем бревна, рассыпанные поленья чьего-то дровника, да деревенский хлам. Тоскливо!»
Быладжин пригорюнился, у него даже сердце в груди захолонуло и слезы на глаза навернулись. Он пошёл прочь. Никогда его не пробирали такие чувства, человека, вечно занятого тяжёлым трудом и не имевшего возможности оглянуться вокруг. Бывало, проходя мимо, вскользь думал, что когда-то тут жил. А теперь постоял и даже внимательно пригляделся к проклюнувшимся пушистым бутончикам. «Хватит, грех ни с чем приходить в такое место, лучше потом специально приду с жертвенным угощением, разведу огонь, покормлю духа земли», – строго одёрнул он себя. В школьном отрочестве, а затем молодым парнем он не придавал значения ни байкам про нечистую силу, ни в божий промысел, но с возрастом стал с этим считаться и даже верить. Уж в советское время-то уж сколько их поучали про вред суеверий?! Но нет, оказывается, Быладжин так и не забыл слов бабушки Боккуои про Небесного Бога-Тенгри. И получается, сейчас память о нем разгорелась в его душе с новой силой и превращается в непоколебимую веру.
Хотя усадьба родителей Кячик была на виду, он не пошёл к ней, и, решив поискать коня, минуя тёмный лес посреди поля, направился к склону Чэкя, откуда, возможно, ему придётся идти аж до аласа Тордуяла́х. А это далеко. Нет, он навестит владения родных подружки как-нибудь потом.
Маленькой Кячик напоминала кукушкино ушко. Почему-то в ту пору хватало ситцев с набивными рисунками. И Быладжин иногда словно наяву видит её, одетую в вот такое платьице, легко сидящее на ее худеньких плечиках, порхающей по лугу, точно мотылёк.
Ещё маленьким дошкольником он вместе с семьёй тёти посетил ысыах в наслеге Айы́ Дайбы́т. Потом, будучи подростком он осознал, что в ту пору осиротел и очутился на воспитании у маминой младшей сестры. С того ысыаха в душе его запечатлелась одна удивительная картина. Ребят, таких же маленьких, как он сам, или чуть постарше, оказывается, собрали вместе, и они водили круговой танец осуохай[7]. Вокруг них стояли взрослые и хвалили. И какая-то девчушка запевала слова осуохая, а ему слышалось, будто она поёт: «Один, один станет сам!» В хороводе одни девочки, все в цветных платьях. Волосы у всех короткие, ножки тоненькие, и что странно, каждая – вылитое кукушкино ушко.
Приехав вечером домой из Айы Дайбыт, он лёг, и ему долго чудился напев осуохая, а когда закрывал веки, перед глазами появлялись девчата в разноцветных платьях. Видение мучило его несколько дней.
С той поры кукушкино ушко в его уме навсегда слилось с образом соседской дочки Кячик. Он так и прозвал её – Кукушкино Ушко. Для себя.
Когда Быладжин подрос и учился в шестом или седьмом, Кячик Кукушкино Ушко была ученицей четвёртого класса. Вскоре он узнал, что она окончила школу и уехала учиться в центральном вузе. Потом он видел её на каникулах в Хордого́е, Кячик стала настоящей красавицей, расцвела будто подснежник. И разве мог тракторист-новичок Быладжин рассчитывать на обычную беседу или прогулку с ней?! Нет, конечно. Он просто восхищался, встречая её, и почему-то, сам того не замечая, вздыхал.
Кячик в свою очередь делала вид, что не знакома с ним. И это было нормально, ведь Быладжин не пытался ухаживать за ней, и даже не отпускал ей игривых шуток. Так, издали любовался, ведь она для него была предметом чистого, светлого чувства. Однажды летом он вёз бревна и сделал остановку у мыса Убаха́ Керя́х, где Нюкула́й, старший брат Кячик, заготавливал сено. Они разговорились, как вдруг из перелеска вышли Кячик и её сестрёнка. Оказалось, они там собирали красную смородину. Вместе сели почаёвничать. Нюкулай рассказывал, сколько копен поставил, о хорошем травостое на этом лугу и в аласе Мас Ары́, потом в ходе беседы Кячик спросила, как Быладжин поживает и почему не захотел учиться дальше. Словом, пообщались запросто. И сидя рядом с ней, он окончательно поверил, что Кячик – прелестная, как цветок кукушкиного ушка девушка, он ощутил веющий от неё благоуханный, тёплый запах расцветшей природы, и почувствовал наплыв такого счастья, какое человеку даётся только один раз в жизни. Чаепитие закончилось, Кячик опять углубилась в перелесок с кустами, унизанными гроздьями алых ягод смородины, и Быладжин украдкой смотрел вслед, пока она совсем не исчезла в зарослях.
Прекрасные весны, усыпанные подснежниками, известными, как кукушкины ушки, промелькнули одна за другой. Быладжин стал пожилым человеком, скорее даже – стариком. Кячик, ныне почтенная, полнотелая Катерина Семеновна, давно живёт в Якутске, и ей тоже немало лет. В последние годы довольно часто приезжает на родину. Говорят, её муж в городе важный начальник. По слухам, подарил или собирается подарить Нюкулаю, брату супруги, трактор.
Теперь Катерина Семеновна не замечает Быладжина, конечно, она могла и забыть друзей детства. Не мудрено, Быладжин теперь выглядит как обычный старик, сутулый, усохший от тяжёлой работы, одетый в спецовку, лицо его обветрилось и стало как обгорелая головёшка, волосы поседели и свалялись. Встречая его в сельмаге, Катерина Семеновна не узнает.
Долго пожив холостяком, Быладжин встретил такую же, как он сам, одинокую женщину по имени Кятири́с, женился и теперь у них есть взрослая дочь, которая учится в Якутске на ветеринара.
Он создал семью, когда ему было за сорок, не потому, что хотел жениться на Кячик-Кукушкино Ушко или страдал от безответной любви к ней. У него и в мыслях не было сделать её своей женой. Так в чем же дело, спросите вы.
Кукушкино Ушко-Кячик, его подснежник, светлый и непорочный символ безмятежной, счастливой поры детства, когда душа мечтала о чем-то неизведанном и красивом. И каждую весну, знаменуя время надежд, на пригорках раскрывались кукушкины ушки. Так происходит и сейчас. Приезжающая иногда в родные края Катерина Семёновна по-прежнему остаётся для него приметой минувшего отрочества, редким явлением природы, обновляющейся каждый год, счастливым мигом целого века. Только он один ведает, что в глубине его существа потаённо живёт чарующий мир красоты, известный только ему и радующий только его. Единственное украшение прожитой и продолжающейся его жизни.
Быладжин взошёл на холм, называемый Кэскил и на освещённом солнцем склоне увидел кукушкины ушки, которые густо обсыпали каждую пядь земли. Они раскрашены во все цвета радуги, напоминая девочку Кячик, которая носила такие же платья. Здесь земля и небо звенят от дружного пения жаворонков.
За темным лесным островом посреди поля, под склоном Чэкя паслись лошади, и среди них был вороной конь. Это его верховой. Он назвал его Ха́мы Хара́ в память о лошади, упомянутой в букваре его детства. Пусть ещё погуляет, он непременно придёт за ним завтра.
Когда на узкую кромку воды между ледяным покровом озера Майын и его берегом сели кряковый селезень с уточкой, Быладжин осознал, что носит на плече тозовку, но не стал брать их на прицел. Через лес напрямик он направился к мысу Убаха Керях. Там, на сенокосном угодье Нюкулая, у него когда-то была встреча с Кячик, приехавшей на каникулы. И Быладжин с детства знает, что на южном склоне холма кукушкины ушки растут в несметном количестве, а жаворонков там водится видимо-невидимо…
Про некоего «Ка»
Людям саха, что живут в Якутске, приходится частенько принимать приезжих постояльцев или ночлежников. Постоялец спокойно квартирует у вас несколько дней, а то и больше. А ночлежник, переночевав, наутро собирает манатки, и приходится вам от всей души или ради приличия восклицать: «Дружище, что так скоро, почему бы тебе не пожить с нами ещё?»
Однажды ко мне пожаловал вот такой ночлежник. Он мой земляк с верховья Вилюя, привёз в гостинец медвежатину, так что мы обрадовались и приняли гостя с должным гостеприимством. Включённый телевизор его не прельстил, фотоальбом, предложенный на время, пока готовилось угощение, не увлёк. Какой ему смысл рассматривать лица чужих людей. Он моложе нас на двадцать с лишним лет, так что знакомых вряд ли увидел.
Живём мы в знаменитом «двести втором» квартале города, и матушка река Лена видна из моих окон во всей красе, чем я несказанно доволен. После ужина с гостем пошли любоваться весенним разливом. Наводнение придвинуло речную гладь прямо к набережной, так что наши высотки нарядно отражались в зеркале воды. По дамбе мы прошли на ближний остров и долго гуляли там. Это было довольно приятно. Гость, подвижный мужчина лет сорока с небольшим, считая меня пожилым, скромничал и тщетно пытался сдерживать природный пыл. Он вдруг поднял с песка камешек и, размахнувшись, метнул его над рекой, и, пролетев несколько мгновений, тот с глухим плеском нырнул в текучую стремнину.
Мы воротились домой, пропустили ещё раз по стопке, и я решил похвастаться чудесным видом на Лену из моего окна.
– Глянь, отсюда очень хорошо видать противоположный берег Лены, – я подозвал его к окну.
– Нельзя, глядя на великую мать-кормилицу, всуе называть её по имени, лучше сказать – почтенная госпожа, – скромняга-гость вдруг принялся поучать меня.
Думая, что он выпил, я не обратил на это особого внимания.
– Да, ты наверно прав, – мой ответ был лишь с лёгкой иронией.
Гость сходил на балкон покурить, снова сел за стол и умиротворённо продолжил беседу. Я зря решил, что он слегка опьянел, оказалось, мой приятель пил со мной наравне и просто пришёл в хорошее расположение духа.
– Помнишь, я сказал – лучше её называть – почтенной госпожой, – ночлежник вытащил из кармана пачку сигарет и выложил на стол. Он, кажется, хотел покурить опять, но сдержался и посмотрел по сторонам.
– Счастливые вы люди, не знаете власти курева.
Чтобы отвлечь его выпивкой, я поднял рюмку и сказал:
– Давай ещё по маленькой.
Гость помолчал и начал говорить:
– Мне хочется один случай поведать. Было такое. С нашим знакомым, лучше назову его «Ка», как это делают газеты. Вот этот самый Ка приехал как-то в деревеньку на берегу Вилюя в качестве жениха. С невестой к её родителям они доехали на машине по плохой дороге не то поздно вечером, не то ночью. Так что сватовство состоялось в ночь.
Молодые проснулись поздно утром. Аккурат к полуденной дойке. В те времена сельчане доили коров не только утром и вечером, но ещё до обеда и примерно в четыре часа дня. Жених без рубашки, с голым торсом вышел во двор и прогулялся. Это был здоровяк-парень, типичный саха. Когда невеста вышла на крыльцо, он спросил: «Есть ли тут поблизости место для купания?» Она ответила: «Пошли» и направилась к берёзам, растущим на задворках. Миловидная и стройная девушка, казалось, не шла, а плыла по воздуху, едва касаясь земли. По спине её струилась длинная коса, словно говоря: «Ступай за мной».
Они прошли мимо берёзок, перед ними открылся крутой обрыв, а под ним, сверкая на солнце, вольно катили волны госпожи Вилюй. Жених у себя на родине считался неплохим пловцом, поэтому, не доходя до берега, он скинул брюки и оказался в одних плавках.
– А девушка? – успел спросить я.
– Погоди, о девушке потом.
Жених по давней привычке зачерпнул ладонью воду, влил её себе в рот и, звучно прополоскав горло, выплюнул в реку, смочил себе голову и грудь и, обернувшись к подруге, осведомился:
– Что это за речка?
– Вилюй же.
– Эх, и это ваш Вилюй?! – вырвалось вдруг из его уст. Поначалу он устыдился своих слов, даже на миг подумал, что сморозил грешное, но сказал себе: «Да ладно, какая разница» – и собрал волю в кулак. Короче, его распирало желание поступить по-своему, поперёк, наперекор обычаям. И он решил: «Не такие реки я переплывал, а тут до берега рукой подать…»
– Ну, я махом сплаваю туда и обратно, – сказал он и прыгнул в воду. Нырнул, а потом голова его появилась довольно далеко.
– А что же с девушкой стало? – не выдержал я снова.
– Да погоди, друг! У неё не было с собой купальника, – ночлежник, махнув рукой, дал исчерпывающий ответ. Ему не понравилось моё нетерпение. Я успокоился и бросил:
– Ладно, рассказывай.
– Жених размашистыми гребками доплыл до середины реки. Течение оказалось сильным. А вода холодной. Пожалев о словах, выпаленных сдуру, он почувствовал в сердце холодок, ему стало нехорошо.
Оглянулся назад – невеста, гордо вскинув хорошенькую головку, стояла у самой воды, подавшись вперёд. У парня снова дрогнуло сердце. Но желание непременно достичь цели и вернуться победило, и он опять быстро поплыл.
Но длилось это недолго. В душе родилась неуверенность. Он почувствовал, что устал. Положим, ступит на тот берег, а потом нужно плыть обратно. Ему стало страшно. Меж тем усталость брала своё. Он обернулся – девушка стояла, вся устремлённая к нему.
Наш человек замахал руками чаще, он-то полагал, что доплывёт за несколько гребков, но теперь понимал – просчитался. Его подхватило речное течение. Решив отдохнуть, перевернулся на спину. Высокое голубое небо, усеянное белыми облачками, стояло прямо над ним.
«Хватит отдыхать» – подумал парень и лёг на воду животом. Течение отнесло его довольно далеко. Девушка бежала краем берега, и её коса испуганно моталась по спине.
Ох, откуда взялись эти баржи?! Как он их не заметил, вступая в воду?! Такие огромные, чёрные, грузные, того и гляди – затянут под себя.
Скинув туфли, девушка босиком мчалась по кромке песка. Ужас охватил её. Парня заслонили баржи, его стало не видно. Услыхав крики девушки, с обрыва скатились люди.
В это время на баржах началась суета и прозвучало: «Человек за бортом!» Заметив, как течение неумолимо сносит пловца под дно баржи, по ней забегали люди с жердями, увенчанными железными крюками. На ту беду, их баркас стоял у берега, привязанный морским узлом. Русский юноша рванул к нему.
Наш Ка ужасно устал и впал в отчаяние. Ему показалось, что баржи надвигались прямо на него, грозя раздавить темной массой. «Зря похвастал», – запоздалое сожаление укололо его. «Хорошо бы опять лечь на спину и отдышаться», – эта мысль искрой мелькнула в голове. Он понял, что не сможет перевернуться, и хлебнув два-три раза воды, поперхнулся. У него иссякли все силы. Парень забарахтался, чтобы, не то, что плыть, а хотя бы держаться на поверхности. Он ударился об что-то твёрдое. «Я под баржей… это конец…» – сверкнуло в мозгу. Всё кончено, пропал… Послышался не то долгий гул, не то свист. И никаких иных звуков. Людей не видать. Ка разглядел цветные камешки на дне Вилюя. Разные, одни красные, другие ярко зелёные, иные совсем черные… Они тут всех цветов радуги. Почему так тихо?! Бедолага Ка побежал, он как будто прыгал по камням, но отчего-то не слышал их хруста под стопами. Ноги Ка, оказывается, обуты в новые чёрные ботинки на толстой подошве, он перебирает ими с немыслимой скоростью. Зачем бежать и куда, впереди бесконечное мерцающее голубое пространство. Неужели придётся вечно мчаться вот так, без устали, не чуя под ногами земли…
– Что было потом? – перебил я рассказ гостя.
– Потом говоришь? А догадайтесь, что было дальше, – ночлежник вытянул из пачки сигарету и отошёл к окну.
– Такой хороший парень… и погиб ни с того, ни с сего… – Александра, моя супруга, взяла со стола чайник и вышла на кухню.
На сей раз я не отправил гостя дымить на балкон, а открыл оконную форточку.
– Где такое приключилось?
– Случай был в маленьком селе на верховье Вилюя.
– Говоришь случай, а это беда. Жених только приехал и сразу утонул! Ты сказал, что я знаю этого человека. Кто он?
– То был я.
– Как? Этот Ка умер же.
– Нет, я не погиб. Но со мной всё было именно так. Умер и воскрес. Бежал-бежал и вдруг услышал стук своих башмаков. Очнулся, а вокруг меня шумит толпа людей, галька так и хрустит под их ногами. Оказывается, меня спас русский паренёк Саша, подплыв на баркасе. Сказали, что я утоп, немного миновав баржи, а он нырнул и достал меня.
– Вот как бывает, – с кухни донёсся голос Александры.
Бдыщ
(Я попал)
В конце лета Нюргун с друзьями договорились в дальнем селе какого-то улуса переложить сруб старого дома с добавлением новых венцов. Сначала они его разобрали и отделили то, что ещё годилось в дело. Гнилья оказалось слишком много, требовалось заменить много брёвен. Придётся повозиться. Куда легче поставить дом из свежего бруса. Они попытались договориться и поднять цену, да толку не вышло.
Заказчик для виду добавил самую малость и задрал голову. Ребята поняли, что мужик хотел сказать: вы, де, дом раскатали, и на том спасибо, а строителей у нас и своих хватает, построим сами. Делать нечего, в эту пору другую работу найти трудно.
Домик, где их поселили, похоже, был праотцом всех здешних изб. В нем давно никто не жил, обычная заброшка. Хозяева помыли его изнутри, так что было довольно чисто. Но ни сеней, ни козырька у входа. Развалюха посреди двора, заросшего бурьяном. К счастью, электропроводка есть. Можно кипятить чай. Им выдали старенькую плитку. О радио или телевизоре и речи нет. Придя с работы, падают на панцирные сетки кроватей, покрытые ветхим тряпьём. Духота. Нюргу́н открывает дверь, чтоб проветрить, но тогда в дом лезут соседские куры. Парни догадались, что зимой здесь был курятник.
После первой рабочей недели полил дождь, так что толком не работалось.
Скучное, унылое место. Как здешним хватает терпения жить тут?!.. Сонное царство – кругом тишина и печаль. Село с одной-двумя улочками. Дома вразброс, некоторые стоят аж на опушке леса. Клуб на замке. Изредка в нём показывают кино. Магазин закрывается рано. Тут летом сухой закон, спиртное не продают. По слухам, алкоголь есть, но его сложили в отдельный склад, заперли и опечатали. Сельчане смеются: «Это пойло многих засадило в тюрьмы, пусть теперь само чуток побудет под арестом». Молодёжи совсем не видно, по слухам, все на заработках.
Но… Но однажды случилось чудо. То было предосенним прохладным и ясным утром. Ребята умылись во дворе. Наспех позавтракали и пошли на объект. Предстояло окорить и подготовить бревна для новых венцов взамен забракованным.
Только начали стучать топорами, как мимо них проплыла девушка с длинной косой, одетая в странный для деревни светлый наряд. Откуда появился тут сущий ангел, разве с небес? А может у парней обман зрения? Движется походкой лёгкой и плавной, как течение воды – загляденье. Перестук топоров утих разом. Девушка не обратила на это внимания, не дрогнули её хрупкие плечи, покачивая длинной косой, мало-помалу уплыла вдаль. Ребята переглянулись. Нюргун тихо присвистнул. Как это с ним бывало при сильном удивлении. Пришлось сделать перекур.
– Ох, хороша красотка, да?! – Нюргун первым нарушил молчание.
– И правда, – согласился Стопка. На самом деле он Стёпка, но дружки прилепили ему такое погоняло.
– Не знаю, таких девиц в городе полно – хоть бреднем лови, – невысокий коротыш по прозвищу Мясоруб, положил на бревно щепу и с размаху разрубил пополам. Он плечистый и коренастый, взаправду похож на мясницкий чурбан.
– Пошёл ты. Все горожанки – куклы. Что ты про них знаешь, бедный Мясоруб, – одёрнул его Нюргун.
– Признайся, скольких ты поймал из такого множества? – съязвил Стопка и, улёгшись на спину, уставился в небо.
По заданию бригадира, коим был Нюргун, Стопка под вечер сходил в деревню на разведку и узнал, что за девушку видели. Новый его приятель, Уйба́н, он же Доголо́н, что значит «хромой», доложил, что она воспитатель в детском саду, а звать её – А́йта.
Имя девушки показалось Нюргуну родным по духу. Их родители, наверно, хотели подчеркнуть, что они саха. Современные люди, которым мироощущение саха было ближе, чем другим. Он решил познакомиться. Но каким образом? И он придумал. Попросит одолжить радио, скажет, что они городские и тут им ужасно скучно.
На следующий день Нюргун задумал подкараулить девушку на пути с работы домой, или встретить возле садика.
Но почему Нюргун? Почему бы не пойти на свидание холостяку Стопке? Ан нет, ему, видите ли, неудобно. Мясоруб заранее отмёл знакомство, сделал вид, что она ему не глянулась. У него большая голова, он переборчивый критикан, видок, как у чурбана, на котором мясники рубят мясо. Такие девушкам обычно не нравятся.
– Эта девица, на самом деле, обыкновенная, таких встретишь в каждой семье, ну, может, через раз. Здесь деревня, потому и показалась вам хорошенькой. Вы же тут пост блюдёте.
– Несчастный, она и не посмотрит на такого, как ты… – вспылил Стопка.
– Пускай не смотрит, пускай! Женатый мужик натешится ею.
– Эй ты, поосторожней! – Нюргун пригрозил ему увесистым кулаком.
Они, уроженцы разных улусов давно познакомились в городе, маясь без работы, сколотили кочевую бригаду. Так что знают друг друга, как облупленных.
Побегав вечером по селу, Нюргун успел познакомиться с девушкой и выпросил у неё электрический радиоприёмник. Так что поход удался.
Жить стало веселее. По крайней мере все новости теперь узнавали вовремя. Настроение у бригадира улучшилось, он перестал ругать и дёргать своих по мелочам. К закрытию детсада они тоже удаляются на отдых. Нюргун сразу надевает красную рубашку и исчезает. Под ночь возвращается и рассказывает: на какое кино ходили, как гуляли в парке, где проводят праздник ысыах.
Айта тоже привыкла к парням. Она часто останавливается около стройки, болтает о том, о сём. Встречая Стопку с Мясорубом в магазине, приветствует их, как знакомых, улыбается. Кажется, она знает их прозвища. Разговаривая, посмеивается над чем-то.
Нюргун совсем раздухарился. Дружки не раз видели его с Айтой в парке. Уйбан Доголон, новообретённый приятель, при встрече показывает им большой палец, мол, дело на мази. Всячески намекает, что отношения складываются благодаря его содействию. Можно бы поставить ему пузырь за помощь, но в продаже ничего нет. Так что зря надеется.
Дней через двадцать Нюргун собрался было приступить к решительной атаке, но Айта внезапно пропала. У начальника испортилось настроение. Ребята хотели сходить к ней домой, но побоялись. У них во дворе живёт большущий злой сторожевой пёс, который не даёт спуску ни проезжим машинам, ни прохожим – лает и кидается на забор.
Что он мог поделать?! И надумал он сходить в садик, навести справки. Быстрым шагом он пришёл на место и очутился внутри детсада. День был дождливый, так что дети кувыркались в группе. Никого из взрослых не было. Ребятишки обступили его, а потом подвели одного мальчугана, копию сына Нюргуна.
– Кока, это твой папа.
Сердце Нюргуна ухнуло вниз: одно лицо, разве так бывает?..
– Да ну, он усатый, а мой папа уехал куда-то далеко, — ответил ребёнок и осмотрел его с ног до головы. – Он не мой папочка, у моего нет усов, — и убежал прочь.
Дети принялись толкать друг друга, говоря: «Тогда твой, твой же?» Черноглазый мальчик, до сих пор стоявший в сторонке, начал бочком приближаться к нему. Однако шустрая девчушка с белыми бантиками отпихнула его:
– Он тебе не папа, твоего дяденьки милиционеры посадили в тюрьму. И не отпускают. – Она подскочила к Нюргуну и попыталась взобраться на него. Нюргуну ничего не оставалось, как взять её на руки. Малышка прильнула к нему и обняла за шею.
– Эй, он же другой. Твой папка – солдат, у него шапка со звездой, – завизжал другой карапуз.
Девочка ладошкой погладила линялую вязаную шапочку Нюргуна и, поёрзав у него на руках, слезла на пол.
– Фу, он не мой.
– Это ничей папа, бдыщ, – крикнул один пацанёнок, целясь в него из игрушечного пистолета.
И тотчас дети принялись дружно обстреливать Нюргуна из пистолетиков.
– Бдыщ, я попал!
– Нет, это я попал, прямо в сердце!
Нюргун растерялся. К счастью, из соседней комнаты вышла женщина с ребёнком на руках и утихомирила ребятишек. А ему сказала:
– Айта взяла отпуск и уехала в Якутск.
Нюргун открывал дверь, как из-за угла выглянули два мальца, стоявших в засаде, и принялись палить в него:
– Бдыщ, тыдыщ, пуля в сердце попала…
Перевод с якутского языка Аиты Шапошнниковой
[1] Абаасы – злые духи в якутской мифологии.
[2] Үрдүк Айыылар – небожители, Боги якутского пантеона.
[3] Таҥара – верховный Бог якутского пантеона.
[4] Пренебрежительное обращение к девочке или женщине младше себя.
[5] Боец – слово, искажённое согласно якутской фонетике.
[6] Традиционное летнее поселение якутов.
[7] Якутский традиционный круговой танец.
